ля чего? Чтобы вы, их дети и внуки, легли под грязных гансанос?!»
Но Фидель понимал, что никогда не сможет выплеснуть из души эти слова. Начни он говорить, призывать к сопротивлению — его немедленно схватит гестапо. Конечно, Фидель, как истинный кубинский патриот, постарается умереть достойно, перед смертью презрительно плюнув в ненавистные рожи своих палачей, но…
Но он был еще очень молод, и ему очень хотелось жить.
Правда, если бы Фидель был уверен, что его смерть приблизит свободу, то, возможно, он отдал бы свою жизнь добровольно — как когда-то отдал свою жизнь Иисус Христос. Но ведь Христос не умер на кресте — он воскрес и вознесся на небеса. Но Христос был Сыном Божьим, а Фидель — человеком. И у него была всего одна жизнь, и ему не хотелось умирать…
А еще Фидель верил, что когда прогонят немцев, он найдет отца и брата.
Ради только одной этой встречи стоило жить.
…Сорок второй год семья Кастро встречала в Гаване.
Еще два года назад отец купил дом в Сьерро, на Калле-Линеа, улице, где жили аристократы и нувориши, разбогатевшие в последние годы.
Двухэтажный особняк с претенциозным порталом, украшенным строгим портиком, с дорическими, как у античных храмов колоннами, стоял в глубине просторного двора, скрытый от любопытных взоров не только кованой решеткой с ажурными завитушками, но и зарослями гибких лиан-каламусов. Упругие стебли лиан, больше похожие на древесные стволы, обвивали розовые стены, сложенные из крупного зернистого ракушечника.
Дом Фиделю очень нравился — легкий, просторный, как парусник, бегущий по морским волнам. И в то же время — уютный, откуда не хотелось уходить. Особенно полюбился Фиделю просторный патио — традиционный внутренний дворик, который представлял собой квадратную гостиную под открытым небом. На уровне второго этажа вдоль патио шла широкая галерея с деревянными колоннами, капители которых, выполненные в виде голов райских птиц, подпирали навесные альфахре — деревянные потолочные балки, покрытые, как и колонны, узором замысловатой резьбы. Стены галереи были отделаны пестрой яшмой, которая играла разноцветными бликами под яркими солнечными лучами. С галереи можно было попасть в жилые помещения, а также в роскошный будуар, стены которого были отделаны мореным дубом. Главной же достопримечательностью будуара было воистину королевское ложе — гигантская кровать, скрытая под шелковым пологом широкого балдахина, тяжелые кисти которого, по форме похожие на корабельные колокола-рынды, легко касались пестрого мозаичного пола.
Фидель никогда не знал бедности, однако его не только смутила, но и испугала столь вызывающая роскошь дома. Дом был построен сто лет назад Рамиресом — плантатором, сумевшим быстро сколотить состояние на сахарных поставках в Европу, в первую очередь в Испанию.
«Сахарный король» разорился во время Войны за независимость, в 98-м году. Повстанческие отряды разгромили сахарные заводы Рамиреса, который не смог пережить этой трагедии и застрелился. Так как Рамирес жил одиноко, не заводя семьи, дом остался бесхозным, и муниципалитет продал его какому-то янки.
С той поры особняк на Калле-Линеа сменил немало хозяев. И никто из них не рискнул посягнуть на его роскошные интерьеры…
Они сидели за праздничными новогодним столом, который установили прямо в просторном патио. Ночь была ясной и теплой, ни одно облачко не закрывало черный шатер безграничного неба, усыпанного желтыми веснушками звезд. Фиделю очень понравилось это сравнение — звезды и в самом деле походили на горсть веснушек, щедро рассыпанных по лицу одной знакомой девушки — Марии, студентки технического университета.
С ней Фидель познакомился вчера, на velado — студенческой вечеринке, куда его пригласили друзья.
Звезды тихо мерцали, дружески подмигивая Фиделю, с океана дул легкий соленый ветерок, наполняя пространство морской свежестью. Где-то на галерее, за колоннами, тянула свою бесконечную негромкую песенку одинокая цикада. Песня была грустной, но настроение у Фиделя было радостным — в углу патио стоял старый патефон, и из широкой трубы неслись зажигательные ритмы фламенко. Фидель с теплотой в сердце подумал, что будь здесь Мария, они могли бы потанцевать.
Но с Марией он встретится только через два часа.
А пока есть время, можно спокойно сидеть рядом с отцом, неспешно цедить терпкий гаванский ром, и завидовать десятилетнему Раулю, который стремглав носится по гулким анфиладам комнат, играя в испанских конкистадоров.
— Я собираюсь в Штаты, — нарушил элегическое молчание отец, закуривая толстую, как пальцы Черчилля, сигару.
— Когда? — спросил Фидель, нехотя возвращаясь к реальности.
— На этой неделе, — отец выпустил в воздух тугую струю темно-сизого дыма.
Дым от сигары почему-то напоминал свежесть морского прибоя.
— Поедешь со мной? — спросил отец.
— Не знаю, — пожал плечами Фидель.
— Подумай… Скоро здесь будет жарко…
Фидель поднял глаза на отца. Он сразу понял, что речь идет не о погоде. Лицо отца было серьезным.
— Ты думаешь, они решатся? — тихо спросил Фидель.
Радостное ощущение легкости, когда в душе живет чувство, что мир прекрасен и принадлежит только тебе, исчезло, уступив место гнетущей тревоге.
— Боюсь, что да…
Прибежал Раулито, облаченный в яркий карнавальный костюм — длинную, до пола, полотняную накидку с наклеенными звездами, вырезанными из золотистой бумаги. На голове Рауля — узкий колпак. Мальчик бросился к отцу, повис на его широких плечах, радостно крича:
— Я — конкистадор Кортес! Говори, где спрятано золото Монтесумы?
Морщинистое лицо отца смягчилось, он улыбнулся. Фиделю тоже снова стало легко — он искренне позавидовал своему братишке, для которого еще долго не будет существовать никаких серьезных проблем…
— Нет у меня золота, — виновато развел руками отец.
— Тогда ты умрешь на костре инквизиции! — провозгласил Рауль.
Раулито изо всех сил пытался говорить суровым мужским басом, но ему еще не были доступны низкие модуляции. Фидель улыбнулся — он обожал своего братишку, который после смерти матери стал ему особенно дорог.
Мать умерла пять лет назад. Как сказали врачи — «от апоплексического удара». И — странно: Фидель, которому тогда еще не исполнилось и двенадцати, узнав о смерти матери, не плакал. Не проронил ни одной слезинки. Ни когда услышал от отца страшную весть. Ни на похоронах. Ни после… Смерть матери опустошила душу Фиделя настолько, что у него уже не осталось сил на слезы.
И, говоря по правде, Фидель так и не поверил, что его мать умерла. Ему представлялось совсем другое — она просто куда-то уехала. Уехала очень далеко, на другой континент, откуда не так просто вернуться.
…Может быть, и отец уехал? Вместе с Раулем, не успев предупредить Фиделя. А теперь он где-то в Америке, и не может передать весточку сыну. Война все-таки. Во всяком случае, Фиделю очень хотелось в это верить…
…Расклеивать листовки — работа, доведенная почти до автоматизма. Главное здесь — не очень увлекаться, следить за окружающий обстановкой, иначе будешь ночевать в холодных казематах Ла-Пунты. В этой средневековой испанской цитадели размещалась главная тюрьма гестапо.
Это был второй поход Фиделя за вечер. Он не рискнул взять с собой все листовки, принесенные Мартой, справедливо полагая, что человек с тяжелым саквояжем наверняка привлечет внимание немецких патрулей. Да и сам Фидель не раз был свидетелем, когда немецкие патрули останавливали и обыскивали людей, которые несли в руках большие сумки. Некоторых, обыскав, отпускали, других куда-то уводили. Фиделю очень не хотелось оказаться в числе «других». Конечно, среди товарищей Фиделя по подполью были и такие горячие головы, которым Атлантический океан был по колено — но они и попадались чаще. Так что жизнь научила Фиделя осторожности. Тем более, что до комендантского часа осталось достаточно времени — он успеет еще раза два-три вернуться домой за оставшимися листовками.
Нет, не в тот особняк на Калле-Линеа, где он встречал последний мирный Новый год.
Фидель не был в этом доме с того самого злополучного дня первого января, когда радостный Раулито предложил:
— Папа, пошли гулять!
— Тебе спать пора, — с ленивой строгостью произнес отец. Он сидел в мягком уютном кресле и наслаждался сигарой.
— Спать?! — Рауль от удивления даже подпрыгнул. — Ты что, па? В Новый год?! Ну пошли-и-и-и… — канючил Рауль, переминаясь на тонких, коричневых от загара ногах.
— Пошли, — легко согласился отец. — Не хочешь с нами? — это относилось уже к Фиделю.
— Да нет, я встречаюсь с друзьями.
— И с подругами? — проницательно заметил отец.
— И с подругами, — улыбнулся Фидель, понимая, что отец сейчас не станет его ругать за непостоянство.
Фидель должен был встретиться с Марией. В два часа ночи на набережной Малекон — так они договорились вчера… А сейчас острые, как шипы морской звезды, стрелки старинных напольных часов, которые стояли в углу патио, на треногом столике с резной инкрустацией, лениво подбирались к цифре «единица».
— Дело твое, сынок, — мягко проговорил отец, выдувая кольца терпкого дыма. — Только вот… Подумай об Америке. И вообще, — он неопределенно покачал в воздухе зажатой между большим и указательным пальцами сигарой, которая уже стала меньше больше чем наполовину.
Когда отец и брат ушли, Фидель поднялся на второй этаж по винтовой лестнице, которая вела в гостиную, и улегся с ногами на широкое ложе. Именно ложе — потому что у него не поворачивался язык назвать просто кроватью это грандиозное сооружение.
Ложе, стоящее в гостиной, было не менее шикарным, чем-то, что находилось в будуаре. И тоже могло занять достойное место в любом европейском или североамериканском музее. Выгнутая дугой спинка из красного дерева была инкрустирована барельефами, изображавшими фантастических птиц и зверей. И, глядя сейчас на работу неизвестных мастеров, добрые и сильные руки которых вдохнули жизнь в дорогое, но мертвое дерево, Фидель невольно подумал о Марии, девушке с рабочей окраины, которая наверняка осудила бы Фиделя, узнай, что он живет среди такой воистину королевской роскоши.