…Фидель сидел чуть в стороне, у стены, всеми клеточками своего жаждущего новой жизни тела впитывая разговор, который вели между собой подпольщики. Настоящие борцы с ненавистными гансанос! И эти люди, вне всяких сомнений, единомышленники, горячо спорили между собой, наверняка не в первый раз, о том, что будет со страной после того, как кубинцы прогонят немцев.
— Неужели мы хотим вернуть на Кубу этого холуя янки? — рокотал бас, принадлежавший высокому парню с черными усиками. Он вскочил из-за стола, возбужденно размахивая крепкими руками.
Фидель сразу понял, о ком шла речь. Батисту Фидель не любил. Как и его отец, он считал его безвольной марионеткой янки. Однако Батиста считался законным президентом Кубы и находился в изгнании.
— Батиста — законный президент страны, другого у нас нет. А янки — наши единственные союзники по борьбе, — напомнил Эрнесто. Он тоже стоял у стола, опустив ладони на резную спинку стула.
— Хороши союзнички… Разбомбили пол-Гаваны! — подала голос высокая стройная мулатка в ярко-красной мужской рубахе навыпуск.
— У них не было другого выхода, — вздохнул Гевара.
— Тебе легко говорить, ты не кубинец! — запальчиво крикнул парень с усиками. — Ты аргентинец!..
Фидель видел, как Эрнесто молча стиснул зубы — похоже, ему нечего было возразить. Однако ему на помощь пришла вторая девушка, белозубая пышнотелая негритянка лет восемнадцати.
— Ну и что из того, что он аргентинец? — проговорила она. — Это не преступление. Не все же аргентинцы продались Гитлеру!
— Я говорю о другом, — возразил усатый. — Че, ты только не обижайся, но…
— Говори! — мягко, но властно потребовал Эрнесто, видя, что усатый замялся.
— Ты не кубинец, поэтому не можешь воспринимать боль Кубы так, как ее воспринимаем мы.
— Возможно, ты и прав, Энрике, но я так же, как и ты, ненавижу гансанос!
— А чем янки лучше Гитлера? — подал голос невысокий белобрысый паренек, больше похожий на скандинава, который сидел на стуле в углу с какой-то увесистой книгой в руке — судя по всему, энциклопедией.
— Янки не убивают евреев, — ответил Эрнесто.
— А мне лично глубоко наплевать на евреев! — закричал усатый, снова вскакивая из-за стола. — Я кубинец, и хочу, чтобы моя страна была свободной. Свободной от всех — и от немцев, и от янки, и даже от евреев, если они приплывут сюда и захотят нас покорить. Куба — для кубинцев! Мы должны быть хозяевами острова!
— А вот тут ты не прав, Энрике, — возразил Гевара. — Нельзя быть счастливым, если кто-то рядом с тобой несчастен. Но даже если ты несчастлив, то всегда найдется тот, кто гораздо несчастнее тебя.
— Ты о чем? — удивленно вскинул брови усатый.
— О тех, кому хуже, чем нам, — сказал Эрнесто. — О тех же евреях, которых фашисты уничтожают в лагерях смерти по всей Европе.
— Европа далеко, — отмахнулся Энрике.
— Ты ошибаешься, — повторил Гевара. — Европа вместе с нами. И мы — вместе с Европой. Вместе с Россией. Вместе с Америкой. Вместе со всеми, кто сейчас страдает под железным сапогом Третьего рейха. Вместе со всеми, кто борется сейчас с гитлеровским нашествием. Вместе с теми, кто гибнет в лагерях смерти.
— Ты слишком красиво говоришь, — скривился усатый. Похоже, он здесь был главным возмутителем спокойствия, и, несомненно, хотел занять место лидера.
— Я не только говорю, но и делаю, — сказал Эрнесто. — И никто из вас не может меня ни в чем упрекнуть!
Фидель внимательно слушал перепалку своих новых товарищей, думая о том, как же могло случиться, что столь разные люди собрались вместе, спорят до хрипоты и вместе с тем ведут общую борьбу. Борьбу за свободу!..
До войны Фидель по нескольку месяцев жил в Северо-Американских Штатах, в поместье отца, однако, как и большинство молодых кубинцев, не любил янки за их высокомерие и спесь, за стремление все и вся мерить своим собственным аршином. Не нравился Фиделю и Батиста, угодливо выполнявший распоряжения своих северных хозяев.
Но вот на Кубу пришли немцы, и испытания, которые выпали на долю Фиделя — потеря отца и брата, трудовой лагерь, полуголодное существование — заставили его по-новому взглянуть и на Батисту, и на янки. Фидель, что называется, испытал на своей шкуре, что такое немецкая теория «расового превосходства». Немцы не гноили кубинцев в концлагерях, как поляков и русских, не сжигали в печах крематориев, как евреев, однако смотрели свысока, давая понять, что они — люди второго сорта. А чернокожих вообще за людей не считали. Однако о лагерях уничтожения, как в Европе, речь пока не шла. Правда, ходили слухи, что оккупационные власти намереваются создать в Гаване гетто для негров. И будто бы выходить за его пределы можно будет только по специальным разрешениям.
Фидель ненавидел немцев сильнее, чем североамериканцев. В первую очередь — за их прямолинейность. Если янки управляли Кубой руками самих кубинцев, то немцы, едва придя на остров, тут же назначили свою — немецкую — оккупационную администрацию, в которой не нашлось места даже их верным союзникам-аргентинцам.
Кроме того, с первых же дней оккупации немцы занялись разграблением государственных музеев и частных коллекций, и это тоже было не по душе Фиделю, как и большинству кубинцев. Транспортные корабли увозили в Германию произведения искусства четырех веков. Хотя, по большому счету, именно немцы спасли многие шедевры от уничтожения: ведь американцы бомбили кубинские города без разбора, и многие старинные картины и предметы декоративно-прикладного искусства могли быть утрачены навсегда и безвозвратно…
Но все равно, немцы были врагами — жестокими и коварными. А янки — союзниками, скорее всего, временными. Как сказали бы русские большевики — «попутчиками». Потому что, считал Фидель, когда кубинцы, вместе с американцами или без их помощи, прогонят с острова гансанос, они будут вынуждены вежливо попросить из страны и самих союзников.
Куба должна стать свободной страной, не зависимой от своего могущественного северного соседа. Куба должна стать Островом Свободы! В этом Фидель был полностью согласен с усатым оппонентом Эрнесто.
…То был единственный раз, когда Фидель был свидетелем споров в штабе молодежного подполья. Да и самого Эрнесто, который теперь носил подпольную кличку Че, что в переводе с аргентинского диалекта испанского языка обозначало «Товарищ», Фидель видел потом всего один раз, в городе, да и то не смел подойти, потому что должен был соблюдать правила конспирации.
Зато в его жизнь прочно вошла Марта.
Мысли о Марте заставили радостно забиться сердце. Фидель явственно увидел голубые глаза девушки, ощутил на своих губах сладкий вкус ее мягких, но уверенных губ. Теплая волна приятно разлилась по всему телу, и Фидель счастливо улыбнулся, представив себя рядом с Мартой. Поэтому, покидая темную утробу переулка, он не заметил двух патрульных, которые стояли у бакалейного магазинчика. На короткое мгновение Фидель ослеп от яркого, враждебного света. Фидель инстинктивно заслонил глаза рукой и подался назад, намереваясь нырнуть обратно в переулок и затеряться в лабиринте развалин и проходных дворов. Немцы в основном патрулировали центральные, расчищенные от развалин улицы, не решаясь без особой нужды заходить в глубь пустых и безжизненных кварталов, где еще оставались неразобранные руины.
Однако спина Фиделя уперлась в острый угол холодной стены.
— Хальт! — пролаял обладатель яркого фонаря, и трескучая автоматическая очередь пронеслась над головой Фиделя.
Ноги его сделались ватными, он сполз по стене и оказался на корточках. На голову и плечи посыпалась сбитая пулями штукатурка.
— Ком цу мир! — по-собачьи пролаял второй немец, покачивая автоматом у лица Фиделя.
Фидель попробовал подняться, ему не хотелось, чтобы его пристрелили сидящего на мостовой, однако ноги действительно были набиты ватой и отказывались подчиняться. Если бы не стена сзади него, Фидель бы непременно упал.
— Кубано партизано! — радостно осклабился немец, который держал Фиделя под прицелом бьющего из фонаря яркого света. У Фиделя не было сил даже зажмуриться.
— Кубано партизано, — с готовностью согласился второй немец. И гортанно засмеялся.
В следующую секунду свет померк в глазах Фиделя. Он перестал видеть и слышать, осталась лишь холодная, жгучая боль, заполнившая мозг — как морская волна, хлынувшая сквозь глубокую пробоину в корпусе судна, стремительно заполняет трюмы парусного корабля: от удара прикладом по голове Фидель потерял сознание.
Фидель пришел в себя оттого, что какой-то обросший рыжей шерстью детина, похожий на допотопного троглодита, широко и радостно улыбаясь, обнажая гнилые пеньки зубов, саданул его огромной дубиной по голове. При этом полуживое сознание Фиделя, которое ранее, видимо, было выбито из головы той же дубиной, и до сей поры судорожно блуждало в каком-то сумеречном пространстве, наконец-то увидело свет и рывком вернулось на привычное место. Так что Фидель был весьма признателен древнему троглодиту за весьма болезненный, но тем не менее действенный способ возвращения к реальности.
Очнувшись, Фидель ощутил, что его голова раскалывается, словно по ней действительно дважды саданули чем-то, похожим на дубину каменного века. Да и жутко болело все тело, будто по нему прошла целая рота солдат, предварительно уложив это самое тело на пыльный каменистый плац.
Память возвращалась медленнее физических ощущений. Но от прежних воспоминаний остался только удар прикладом по голове. Дальнейшее было покрыто мраком, похожим на тот, что царил в помещении, где сейчас находился Фидель. Ясно было только одно: его поймали. Он увлекся расклеиванием листовок, не заметил патруль, был схвачен и теперь, избитый, сидит в гестапо. Причем сидит не один — рядом слышалось чье-то прерывистое дыхание.
Глаза привыкали к темноте с трудом, так что прошло еще какое-то время, прежде чем Фидель разглядел старика, сидящего, прислонившись спиной к стене, примерно в метре от себя. Дышал старик тяжело и надсадно. Его грудь высоко вздымалась, и Фиделю казалось, что он не только видит, но и ощущает хищное, плотоядное колыхание темноты, сгустившейся вокруг узника.