Я проводил её далеко за полночь. А наутро почему-то вся эссенциалия знала о нашем романе, хотя ничего особенного не произошло. И вот тут на неё взъелись по-настоящему.
Девчонки шушукались за спиной. Даже клиенты (им-то кто сказал? да и какое им дело?) часами просиживая в коридоре перед кабинетом, осуждали «современную мораль». Одна Катя питала к ней прежнюю искреннюю дружбу. Эх, Катя-Катя!..
Ольга — заведующая сектором магов первого звена, где Рита трудится — цеплялась к ней, словно специально выискивая повод.
Так и вижу эту картину. Вызвала Риту, смотрит холодно. Черты у неё тонкие, резковатые, хоть и красивые. Нос с горбинкой, губы под перламутровой помадой кажутся бледными. Да ещё волосы чёрные, при голубых-то глазах. Демоническая внешность…
Смотрит на Риту и говорит: «Где ваши отчёты, Маргарита Сергеевна»? А Ритке в последнее время не до отчётов было, народ валом валил. И не только её районы, из других тоже приходили — не откажешь ведь! Не откажешь…
Какие тут отчёты! Очухаться бы до утра.
Странная всё-таки вещь — эссенциалия. Первый магистр, мир его праху, задумал её как избавление от бед. Здесь должно быть светло и тепло. И хорошо. Ведь мы другим помогаем, значит, и себе помочь могли бы. А на деле — всё не так. Холод и тьма. И дрязги. Зависть. Злость. Предательство.
…В некоторых случаях нам помогать запрещено. Их немного.
Если возраст клиента превышает восемьдесят лет. Да-да, восемьдесят!
Потому что к этому сроку, как ни крути, эссенциальные линии теряют эластичность, становятся тонкими, ломкими, и распутать их свалявшиеся хитросплетения сложно. Раньше пытались, но даже у самых умелых и опытных корректоров нет-нет, да и порвётся одна-другая нитка. А это ведет к беде. И для мага такое напряжение даром не проходит — можно силы лишиться. Но если клиенту семьдесят девять — мы обязаны его взять. Даже если видим, насколько его «паутина» ослаблена и истончена.
Не имеем мы права вмешиваться и при четвёртой — последней — стадии рака. Невозможно. Потому что эссенциальные нити уже порваны. Пришлось бы их выуживать по всему организму и заново в паутину сплетать. Ах, как это для человека тяжело! Он ведь не один месяц жил с разрушенным лабиринтом, а тут… А магу такую коррекцию совершить — всё равно, что родить его заново. Никакой энергии не хватит.
Ритка вот однажды заболела — перенапряглась. Пришлось две недели восстанавливаться. Тут на неё все окрысились: «Почему мы должны принимать её клиентов? У нас своих много».
Только это начало было. А дальше…
Приходит раз под вечер к ней дед. Под самый конец приёма. А Рита усталая, отпахала смену. Дед говорит: «Меня Ольга Михайловна прислала». А деду-то без одного дня — восемьдесят. Обычно сложные случаи заведующая сама берёт, а тут…
Рита начинает анализ проводить. Сначала расспросила обо всём. Дед на боли какие-то жалуется, внизу живота. Рита просит его лечь на кушетку — надо выяснить: откуда боль? Дети обижают? Пенсия маленькая? Или тоска какая? Закрыла Рита глаза, водит рукой.
Нам недавно аппарат привезли, замечательная вещь. На чувствительную панель управления маг кладёт правую руку, а левой — сканирование проводит. Одна рука воспринимает, другая — излучает. Датчик. И вся информация на экране в эссенциальный лабиринт преображается. Водит Рита рукой и без паутины чувствует, что у мужика — рак кишечника. Четвёртая стадия. А лет-то почти восемьдесят… Вмешиваться нельзя! Как заведующая могла направить его?!
Хуже всего, что позади — тяжёлый рабочий день, сил у Риты мало. Не поможет она деду, понимает, что не поможет. Но что сказать? «Иди — умирай»?!
«Может, хоть причину найду?» — думает Рита. Ведь человек часто и сам справляется. Надо только объяснить ему — как.
Дед лежит, отдыхает, а Рита работает. Бегают по экрану разноцветные точки, вектора пересекаются. Временные, пространственные, личностные… Края паутины похожи на острые льдинки. А затемнение прямо по центру — будто разодранный кошкой клубок.
И сгустки энергии в него ухают, словно в воронку. Где же первопричина?
Нашла. Опять психология. Восемьдесят процентов всех наших бед.
— Иван Романович, я не смогу вам сразу помочь. Но вы можете помочь себе сами. Помиритесь с дочкой, вы за что-то на неё очень обижены. И мне видится, что зря…
— Да я и сам чувствую, — срывающимся голосом произносит мужик, — что зря. Не виновата она, не может чаще приезжать, сама ведь нездорова… пятьдесят семь уже… Дети у неё, внуки, и все работают, учатся… Всех накорми, обогрей, утешь, в школу отведи…
Подбородок у деда дрожит, того и гляди, слёзы закапают.
— Вот видите, — шепчет Рита, — не расстраивайтесь. Вы бы прислали её ко мне, дочку. Или пусть по месту жительства в эссенциалию сходит. Везде ведь есть…
Мужик уходит. Рита, обессиленная, плетётся домой и сразу же засыпает. Отчёт она, естественно, не сделала, лишь последние данные в компьютере есть. Лучше б не было…
А утром — констатация у нас. Умер ночью дед. С дочкой помирился и на радостях пива решил хлебнуть. Лет десять не пил, а тут… Живот моментально схватило. Перитонит, а потом — всё. Прямо на операционном столе скончался. На вскрытии, конечно, рак четвёртой стадии подтвердили. Излечение и в более лёгких случаях не сразу наступает, даже если человек всё правильно сделал. А тут — «четвёрка», лет много и вмешательство запрещённое…
Может, наши и спустили бы всё на тормозах — ведь дед не по Ритиной вине умер. Но внучка его какой-то шишкой оказалась. Подняла бучу: «Как это так, дед ни на что не жаловался». А то, что опухоли не один месяц, даже не один год растут — кому какое дело?
Эссенциалия виновата.
И тут — Трибунал вмешался. Наши Людмила с Натальей, как про Трибунал услышали, побелели, словно снег в январе, позеленели, будто первая весенняя трава, а потом пурпурными сделались, как пионы. Видано ли?! Девчонка сопливая их под монастырь подвела!
А Ольга, вся серая, вызвала её и только бросила, как обожгла:
— Собирайте вещи!
Рита стоит — ни жива, ни мертва. И деда жалко, и не думала она, что всё так обернётся. Да и с Трибуналом не сталкивалась ни разу. Лишь пролепетала:
— Ольга Михайловна, вы же сами его прислали…
— А диагностику проводить я за тебя буду? А Стандарт ты почему нарушила?
Что тут скажешь?
— Помочь хотела…
— Вот и помогла, — отрезала Ольга, — нам всем!
Людмила себе тут же «больничный» взяла, Наталья, зло зыркнув на Риту глазами, помчалась в Управление комиссию умасливать, чтоб эссенциалию не закрывали. Ольга ко мне подошла.
— Всеволод Вадимович, выпишите командировку.
Это чтоб с Ритой, значит, ехать. Сама стоит, шатается. Ей уже приходилось с Трибуналом общаться. Только не рассказывала никогда. Кто ж тебя, дуру, просил Ритке нестандартного клиента присылать?!
— Не надо, — говорю, — Ольга Михайловна. Я сам. Только вы расскажите мне: как и что.
Она на меня посмотрела как на сумасшедшего, потом в её глазах что-то блеснуло — понимание появилось. И наконец — сочувствие.
— Хорошо, — вздыхает, — слушайте.
Впрочем, рассказала она немного. Но ох как пригодились её советы…
В первый раз пришлось мне увидеть «трибунальщиков». Три бесцветные дамы и суровый главный — Артур. Где-то я видел его, но вспомнить не могу. Ритку оттеснили к окну, сесть не разрешили, все вещи отобрали. Ольга знала, как доказательства собирают, а вот я даже предположить не мог, что это выглядит так отвратительно.
День солнечный, в окно веет свежестью, птички поют, из автомобиля во дворе играет музыка… А Риткино немудреное рабочее место рушат на глазах. Дамы действуют быстро и слаженно. Одна из компьютера информацию переписывает, вторая перетряхивает ящики стола, третья карманы у розовой ветровки вывернула и за сумочку принялась. А главный руководит. Молча.
И я стою. Дурак дураком.
— Как вы это объясните?
Фотография с празднования Ольгиного дня рождения. Торт, конфеты и чай. Фуршетом. Взял кусок на тарелку, в чашку кипяток залил — отходи и пристраивайся, где место есть. Мне все говорили, что я слишком заигрываюсь в демократию. А я просто начальником себя не чувствую. Мне бы на линию, в первое звено… К Рите.
В тот день мне места не нашлось, я возле Ритки на коробке из-под копировального аппарата примостился. И не знал ведь, что в кадр мы оба попали. А она, глупышка, оказывается, файл среди гомограмм за прошедший месяц хранила.
Рита молчит.
— Да что тут объяснять, — говорю спокойно, — просто отмечали юбилей. Не в рабочее время, поверьте.
Дама-дознаватель на меня быстрый равнодушный взгляд бросила.
— Директор может выступать свидетелем?
— Может, — это вторая, та, что в сумочке рылась, ответила, — между ними пока ничего нет.
Как она успела проглядеть и записную книжку, и сообщения в телефоне — нет там ничего, конечно. Нам и шифроваться не надо было, я спокойно разводные дела улаживал, знал: Рита меня дождется. Не было у нее никакой личной жизни, только мечты да ожидания.
Вон, содержимое сумочки сиротливо на стол высыпано. Носовой платок, проездной на метро, пропуск в общагу, ключи да томик «Лирики влюбленных душ» нашего коллеги. Строки исчерканы пометками и знаками вопроса. Она все собиралась ему написать и спросить: что можно использовать в работе, а что — просто красивости, вымысел. Ручка шариковая, запасная ручка, калькулятор, расческа, кошелек с парой купюр и несчастными монетами. Ну и значок, конечно же. Блестит, не тускнеет. Ни помады, ни туши, ни, извините, специальных таблеток. Сумка как у школьницы средних классов.
А вот то, что в столе у нее творилось, оказалось похуже.
На клиента дело заведено, все по правилам: папка, номер… Открывает его дама-дознаватель, а в нем ни одного листочка.
Или еще хлеще. Несколько огрызков бумаги с разными именами и эскизом паутины «от руки»…
Ритка, кто же тебе разрешал лабиринты зарисовывать по памяти, да еще просто так в ящик засовывать? Это же данные клиента, мало ли кому в руки попадут! Их и в аппаратуре только под паролями держать можно, и в сейфе только в бронированных ящиках под личной печатью сотрудника эссенциалии…