Дмитрий ВолодихинТри Солярис
Полвека назад вышел роман Станислава Лема «Солярис» (1961). Весьма быстро он обрел славу одного из сильнейших в мировой научной фантастике XX века. К нашему времени роман получил статус классики НФ. «Машина времени» Уэллса, «20 000 лье под водой» Верна, «Туманность Андромеды» Ефремова и «Солярис» Лема стоят в одном ряду.
Роман польского фантаста получил кинотрактовки от двух персон, не менее известных, чем сам пан Станислав. Но философская основа у книги и экранизаций принципиально разная… Можно сказать, кричаще разная.
Роман холодноват, рассудочен. Тексты Лема вообще похожи на северное сияние: они наполнены яркими играми рациональности, пестрыми ярмарками разума, пронизывающего все и вся… Но это свет не греющий, тепла в нем нет. Чувства персонажей Лема, как правило, приглушены, уведены на второй план по сравнению с интеллектуальными конструкциями, со сферой идей. Лем в лучших своих вещах – холодное пламя. «Солярис» не составляет исключения.
Центральная тема книга – возможности человеческого разума и границы его познавательной способности. А поскольку в те времена, когда создавался роман, наука являлась главным инструментом познания – как, собственно, и в наши дни, – то «Солярис» наполнен размышлениями о пределах, через которые наука перейти не способна.
В романе специальная дисциплина «соляристика» представляет собой удачный эвфемизм понятию «наука» в целом. То, что говорится о соляристике, говорится о науке вообще. В одном месте Лем прямо об этом сообщает: «Для многих, однако, особенно молодых, «афера» [соляристики]… постепенно становилась чем-то вроде пробного камня собственной ценности. "В сущности, – говорили они, – речь идет о ставке гораздо большей, чем изучение соляристической цивилизации, речь идет о нас самих, о границе человеческого познания"».
Сюжетно роман построен на отношениях между сверхсложной структурой – океаном на планете Солярис – и людьми. Что собой представляет этот океан, Лем не определяет точно. Автор лишь устами главного героя, Криса Кельвина, знакомит читателя с несколькими теориями, высказанными на сей счет.
«Физики, а не биологи выдвинули парадоксальную формулировку «плазменная машина», имея в виду существо, в нашем понимании, возможно, и неживое, но способное к целенаправленным действиям в астрономическом масштабе. В этом споре, который, как вихрь, втянул в течение нескольких недель все выдающиеся авторитеты, доктрина Гамова – Шепли пошатнулась впервые за восемьдесят лет… Некоторое время ее еще пытались защищать, утверждая, что океан ничего общего с жизнью не имеет, что он даже не является образованием пара– или пребиологическим, а всего лишь геологической формацией, по всей вероятности, необычной, но способной лишь к стабилизации орбиты Соляриса посредством изменения силы тяжести: при этом ссылались на закон Ле Шателье… Наперекор консерватизму появлялись другие гипотезы (например, одна из наиболее разработанных, гипотеза Чивита-Витты). Согласно этим гипотезам, океан является результатом диалектического развития: от своего первоначального состояния, от праокеана – раствора слабо реагирующих химических веществ он сумел под влиянием внешних условий (то есть угрожающих его существованию изменений орбиты), минуя все земные ступени развития, минуя образование одно– и многоклеточных организмов, эволюцию растений и животных, перепрыгнуть сразу в стадию «гомеостатического» океана. Иначе говоря, – он не приспосабливался, как земные организмы, в течение сотен миллионов лет к условиям среды, чтобы только через такое длительное время дать начало разумной расе, но стал хозяином среды сразу же… Все это происходило за много лет до моего рождения. Когда я ходил в школу, Солярис в связи с установленными позднее фактами был признан планетой, которая наделена жизнью, но имеет только одного жителя… Океан – источник электрических, магнитных, гравитационных импульсов – говорил как бы языком математики; некоторые типы его электрических разрядов можно было классифицировать, пользуясь наиболее абстрактными методами земного анализа, теории множеств, удалось выделить гомологи структур, известных из того раздела физики, который занимается выяснением взаимосвязи энергии и материи, конечных и бесконечных величин, частиц и полей. Все это склоняло ученых к выводу, что перед ними мыслящее существо, что-то вроде гигантски разросшегося, покрывшего целую планету протоплазменного моря-мозга, которое тратит время на неестественные по своему размаху теоретические исследования сути всего существующего».
Солярис – громадный, опасный, чрезвычайно интересный объект изучения. Орды ученых пытались так или иначе раскодировать его загадки, определить его сущность. Однако вместо единого твердого мнения получился букет разнообразных, противоречащих друг другу трактовок. Мало того, сама соляристика расползлась на ветви и сферы, мало связанные друг с другом.
Кельвин вынужден констатировать: «Исследователей и теорий были легионы. Впрочем, кроме «установления контакта» существовали и другие проблемы… Были отрасли соляристики, в которых специализация зашла так далеко, особенно на протяжении последней четверти столетия, что солярист-кибернетик почти не мог понять соляриста-симметриадолога. «Как можете вы понять океан, если уже не в состоянии понять друг друга?» – спросил однажды шутливо Вейбек, который был в мои студенческие годы директором Института. В этой шутке было много правды». И, далее, в другом месте: «Соляристика оказалась загнанной во все более разветвляющийся, полный тупиков лабиринт. В атмосфере всеобщего равнодушия, застоя и обескураженности другой, бесплодный, никому не нужный бумажный океан сопутствовал океану Соляриса».
Суть этой ситуации следует соотнести не с фантастической соляристикой, а со вполне реальной земной наукой середины XX века. Это она до такой степени разветвилась в своем стремлении познать мир, что абсолютно утратила единство и начала испытывать ощущение тупика. Для Лема, влюбленного в науку, это весьма значимый и, в какой-то степени, болезненный момент.
Итог: соляристика вроде бы «проиграла сражение». Она не дала ответов на самые крупные, основополагающие вопросы о том, что такое Солярис. Так не пора ли сократить дотации на нее? Если перевести это на язык земной реальности, то станет ясно: Лем беспокоится об утрате наукой авторитета, о том, что менеджмент уже не склонен давать новые деньги на ее развитие, если не видит прямых ответов, очевидной практической пользы.
И читается в этом трагедия, затаенная боль автора.
Океан порой интерпретируется как Бог, дьявол, йог, дебил… Первая и вторая трактовки ставят на повестку дня метафизику, т. е. уже не вполне науку, если не сказать вполне не-науку. Для автора подобный поворот событий – еще одна разновидность поражения.
Лем подвергает соляристов, в том числе главного героя, страшным испытаниям. Люди изучают и осваивают окружающий мир (в данном конкретном случае – Солярис), а мир-Солярис осваивает их. Он может вторгнуться в человеческое сознание, задеть там самое важное, самое святое, самое кошмарное. Столкновение Кельвина с копией его давно умершей жены и представляет собой пример такого вторжения; их любовные игры некрасивы, жутковаты. Мир-Солярис может убить или довести до самоубийства. Мир-Солярис может поставить перед человеком чудовищные препятствия. А у человека есть всего лишь одно орудие защиты и понимания – наука. Притом орудие, как уже говорилось выше, несовершенное, дающее сбои, знающее поражения.
Но… человеку нужен космос. Человеку нужно познание окружающего мира. Лем в этом уверен. Он позволяет персонажам мысли об отступлении и даже об уничтожении непознанного, непонятого. Однако в конечном итоге автор заставляет людей двигаться вперед, используя столь несовершенное орудие, не сдаваться и не трусить, какие бы тяготы и кошмары ни ждали их на пути познания. А если они попадают в нечеловеческие обстоятельства, то – Лем подчеркивает это! – им следует вести себя вне человеческой морали. Космос ее не знает, не понимает. Общаясь с ним, познавая его, полагает Лем, надо оставить мораль, выработанную людьми, забыть о ней.
В романе «Солярис» не столь уж важна любовь Кельвина и его «ожившей» супруги Хари. И даже контакт с великим океаном не столь уж важен. Напрасно столь большое значение придают словам, прозвучавшим в романе о контакте: «Мы отправляемся в космос, приготовленные ко всему, то есть к одиночеству, борьбе, страданиям и смерти. Из скромности мы не говорим этого вслух, но думаем про себя, что мы великолепны. А на самом деле, на самом деле это не все, и наша готовность оказывается недостаточной. Мы вовсе не хотим завоевывать космос, хотим только расширить Землю до его границ. Одни планеты пустынны, как Сахара, другие покрыты льдом, как полюс, или жарки, как бразильские джунгли. Мы гуманны, благородны, мы не хотим покорять другие расы, хотим только передать им наши ценности и взамен принять их наследство. Мы считаем себя рыцарями святого Контакта. Это вторая ложь. Не ищем никого, кроме людей. Не нужно нам других миров. Нам нужно зеркало. Мы не знаем, что делать с иными мирами. Достаточно одного этого, и он-то нас уже угнетает. Мы хотим найти собственный, идеализированный образ, это должны быть миры с цивилизацией более совершенной, чем наша. В других надеемся найти изображение нашего примитивного прошлого, в то же время по ту сторону есть что-то, чего мы не принимаем, от чего защищаемся. А ведь мы принесли с Земли не только дистиллят добродетели, героический монумент Человека! Прилетели сюда такие, какие есть в действительности, и когда другая сторона показывает нам эту действительность – не можем с этим примириться». Это – частность. Подсказка читателям. Лем, насколько можно понять из романа, в принципе не очень интересуется проблемой контакта. Контакт, все-таки налаженный с такими мучениями, у него – пример успеха человечества, идущего по пути познания, не считая потерь, точно так же как сумасшедшая любовь человека и человековидной куклы – пример труднопреодолимого барьера на этом пути.