Некогда думать. Бежать!
И все же оттого, что Штех застыл на мгновение, уже стало поздно. Будка ведущей на крышу лестницы стояла открытой. Еще одна железная дверь поскрипывала на ветру. Но далеко, слишком далеко.
За бортик уцепилась ладонь — вымазанная в крови. Как и прежде, к ней присоединились вторая, третья, четвертая. Все правые.
А пятая не стала хвататься за край, она подняла то, что Блазу сперва показалось бежевым мешочком. Неровным лоскутом ткани.
То было лицо его жены. Аккуратно отделенное, точно скальпелем. Бескровное. Бесформенное. Лишь растопыренные пальцы, ясно видимые сквозь пустые глазницы, придавали подобие объема. Отвратительное, уродливое подобие.
А потом рука повернулась, и дыры на месте глаз вперились в Штеха.
Тело превратилось в большой слипшийся кусок мяса. Только сердце еще, кажется, билось. Да толку-то? Кровь в руках и ногах смерзлась, Блаз одеревенел, как будто его пригвоздили к крыше.
Движение руки. Жуткий уродец с провисшим подбородком открыл рот.
Он даже на миг подумал: сейчас раздастся голос. Но нет, дряблые губы кривились и двигались, но на крыше царила полная тишина.
Блазей не знал молитв — и ровно столько же понимал в изгнании дьявола. Поэтому вместо молитвы с его губ сорвалось:
— Гребаный Иисусе!
Ругань расколдовала его. Бросок к двери — и шум за спиной. «Не успел. Вот теперь все!» Блаз не оборачивался, а схватился за тяжелую металлическую створку и с грохотом захлопнул за собой. Кубарем скатился по лестнице.
Но посреди очередного темного пролета пол вдруг ушел из-под ног, в глаза ударил свет, и Штех невольно зажмурился. Плюхнулся на колени. Ладони уперлись в жесткий ковролин.
Комнатка с бежевыми стенами и низким потолком. Мутный желтоватый свет. Блаз нисколько не удивился, увидев край кровати, застеленной веселеньким покрывальцем. Вздрогнул, лишь услышав издевательский голос:
— Погоди-погоди. Не говори ничего! Дай я сама догадаюсь, зачем пришел.
Ну да, конечно. В номере почти все изменилось, даже телевизор умолк, но запах никуда не делся. А Алица раскраснелась, и губы ее влажно поблескивали. Живые губы.
— Ты пьяна.
И это самое умное, что пришло в голову? Не «Откуда ты взялась», не «Ты живая», и даже не «Что ты такое», наконец?
— Но я же всегда пьяна, — отрезала Алица. — Так ты затем пришел: срать в душу, сколько мне пить? Или снова похныкать, какое я чудовище, какая… — она с ногами сидела на кровати, но и в такой позе умудрилась покачнуться. От неловкого жеста жена упала на подушку. — Жаль мертвую птицу, но не жаль дохлой рыбы, — сказала она невпопад.
Цитата? Похоже на то, но Штех не знал наверняка. В этом вся Алица: еще чертовски красива, чертовски умна — и пропитана гнилью от макушки до кончиков пальцев. Гнилью и алкоголем.
— О чем ты? — чувствуя, что закипает, медленно проговорил Блаз.
Жена — бывшая жена, призрак — усмехнулась.
— Честно? Мне не доставляет радости тыкать тебя носом, как щенка в лужу. Можно один раз позвонить в дверь. Прийти и рассказать, как я пила. И как со мной было жутко. Можно два, три, но ты же повадился ко мне, как домой.
«Это ты сидишь в моем номере», — подумал Блаз, но жена не дала ему вставить слово:
— Тебе не кажется, что это нездорово — приходить раз за разом, рыдать, а после рассказывать, какая я дрянь? Не думал, что если не загонять меня в рамки, не диктовать, кто я — я тоже могу быть другой? А хотя — как же я забыла? У кого все в порядке с головой, они так себя не ведут. Ведь ты же навестил всех психиатров, и все сошлись, что я ненормальная.
Ненормальная, да. Это он знал всегда. С первых месяцев, задолго до бутылок, спрятанных за шкафом, на балконе и даже в духовке. Большую часть времени то была Алица — его Алица, добрая, верная, любящая, которая раз в полгода необъяснимо превращалась в урода.
— Птицы и рыбы, — напомнил, стиснув зубы, Блаз.
— О, это просто! Ты всегда меня шантажировал. Но скажи, что и я тоже могу уйти — и все, ранимую личность терзают! Тебе всегда хуже, ведь ты же громко кричишь! Блаженны те, кто голос имеет.
Чертово Писание. Или она просто сочиняет на ходу?
— Даже не знаю, что лучше. Дать себе утонуть в грязи, пока ты возносишься на пьедестал святости, или…
Ему приходилось стрелять в человека. Он видел смерть. Но никогда, никогда еще, кроме глупых школьных драк, он никого не бил. Тем более женщину.
От удара ее голова мотнулась влево, медные волосы разметались по подушке. Но умолкла Алица лишь на мгновение. Ну точно — призрак!
— …о да, ты же все годы терпел! «Здесь покоится Блазей Штех, он срал в душу жене»! Нет, Блаз, ты не птица. С пятого раза ты — дохлая рыба. Чувством нельзя опозориться, можно просто надоесть.
Нет, это невыносимо! Он еще раз замахнулся…
И понял, что все слова — обманка.
Черт знает, откуда, но в руке у Алицы появился нож. Мгновение тот смотрел Блазу промеж ребер, а потом Штех стал выворачивать его острием от себя.
Она смеялась. Грубым, хриплым, пьяным смехом.
Рванулась из его рук в попытке… укусить? Дыхание ее пахло коньяком.
Тогда все и произошло. Блаз подался назад, а потом по инерции невольно навалился на нож. Металл вошел в ее живот, словно в масло.
Господи, будь ты проклята! Проклята! Проклята!
Прошла едва ли минута. Он просто сидел, глупо таращась на жену. Вонь стояла… Господи, спаси! И кровь. Кровь запачкала покрывало и быстро впитывалась в матрац.
Нет. Нет! Сколько раз он сам хотел ее убить… но это же не взаправду? Она — призрак.
Пахло тело по-настоящему.
Блаза трясло. Алица лежала теперь совсем тихо, изо рта ее тянулась алая струйка. Кровь уже перестала течь, она собралась в лужу под затылком и промочила волосы.
Она не умрет. Кто ей позволит? Только недавно потерять ее! — он просто не вынесет, если…
Уже позволил.
Свет померк — или то цветные искры в глазах? Казалось, Алица, номер, мотель — все словно отдалилось. Проваливалось, будто в яму. Или это он сам падал, падал, падал…
Блаз поднял лицо к потолку и утробно завыл, точно это его кишки располосовал нож.
Нож располосовал кишечник, задел почки и, похоже, желудок тоже. Четыре удара. Блаз закрыл лицо руками, не заметив, что тут же запачкался в крови.
По-прежнему хотелось выть.
К горлу подкатывала рвота.
Вдобавок сердце снова кололо, словно кто-то раз за разом втыкал в него длинную и тонкую иглу.
Ведь это не он убил! Точнее, он, но не по-настоящему. Алица погибла почти что месяц назад. Или…
Он думал, прежде был жуткий сон. Но нет, самая жуть еще только началась. В первый раз он слышал сквозь помехи спор, во второй нашел у себя подобие тела, а в третий убил сам. Блаз замер и перестал медленно раскачиваться из стороны в сторону. Дошло. Только сейчас. Вся эта катавасия, бегство, безумие — они мешали внятно соображать. Ведь куда он ни пойдет, все равно вернется. Сюда. В номер. Снова и снова убивая. Разными предметами. Постоянно.
Штеха бросило в жар. Потом навалилась бесконечная усталость.
Чего они хотят? Даже не важно, кто это — они.
Продолжить погоню за убийцей? Но его отсюда не выпустят. Никогда, ни за что. И кто убийца? По правде, Блаз больше не был уверен. Он вспоминал…
Неделя или вроде того после развода. Долгая переписка, длиной во всю ночь. Она пришла часов в пять утра, на удивление трезвая. Красные глаза. Потом еще раз ссора — на кухне. И затем нож.
Нет, этого не могло быть!
Как глупая ложь, кошмарный фильм. Как будто он герой бестолковой истории. Память истекала из него, как через чашку с трещиной.
Но если память не лжет, тогда что? Убийцы не было? И что же ему тогда делать?
Блазей не знал, чего хотят они — но знал, как поступил бы он-человек, он-не-подделка, не будь он все время подвешен за ниточки.
Просто пошел бы и сдался полиции.
Но Алица и… как же это? Он помнит их последнюю встречу, совсем отчетливо, как кадр в высоком разрешении. С тех пор он ее не видел — до самого опознания. Откуда эта фальшивая память, будто она пришла и плачет, а потом — кухня, боль, и гнев, и снова нож.
— Отче наш, кторый си едж на небесах, посвядь за мено твое, придь краловство…
Он начал бормотать от пустоты и безысходности, но так беспомощно, так глупо звучал в тишине его шепот, что Блаз вскоре умолк.
Какая разница?
Даже если все — ложь?
…она плачет, и он не привык, не может говорить по-настоящему злые слова ей в лицо. Он говорит и смотрит в пол, а после садится рядом (они уже чужие люди) и зачем-то обнимает за плечи. Шепчет: «Ну-ну, все будет хорошо, все хорошо». У кого хорошо, кому хорошо? Рассвет проник в окно кухни, и они снова ссорятся, и гнев — белый огонь под крышкой черепа — а еще нож, и ужас, и вой, и он тащит тело, словно мешок…
Даже если все ложь.
Он видит это, стоит сомкнуть глаза. Во всех подробностях. Снова и снова.
Он не сможет. Просто не сможет.
Зачем-то Блаз коснулся того, что прежде было его женой. Прошло едва ли полчаса, но она показалась ему холодной и жесткой, как промерзшая ткань. Спокойно — а что ему еще оставалось? — он поднялся и направился к двери.
Когда Блаз направился к двери, сторож выплыл из-за стойки и крикнул ему в спину:
— Приезжай еще! Мотель «Лесная белка»…
Он даже слушать не стал. В серой рассветной мути настольная лампа погасла: в полутьме, в замызганном костюме сторож казался необъятным, словно мохнатый кит.
Решетка отперта. Пружины двери ржаво заскрипели.
И что теперь? Ближайшее отделение полиции в Нижанкове.
Шоссе — как длинный черный язык, до края холмов. Верней — какое там шоссе? Колдобина на колдобине: после ночных заморозков грязь застыла и схватилась ухабами. Через час сквозь хрипы пробился веселый голос радиоведущего. Через два вдоль дороги замелькали заправки, шиномонтаж, снова мотели, придорожные кафе, заправки…
Когда он по навигатору добрался до полицейского управления, заморосило. Блаз вылез из машины, тотчас промокнув, дрожа на ноябрьском ветру. По крайней мере само здание, в четыре этажа, с колоннами внушало почтение.