А вот румяный сержант ему не понравился сразу. Тот выслушал признание, но, кажется, совсем не слушал: пялился в монитор, клацал мышкой, едва ли пару раз взглянул на Блаза.
— Паспорт с собой? — спросил он, только Штех закончил.
— Конечно, — выдавил Блаз. Он протянул книжечку, делая вид, будто руки его вовсе не дрожат.
Полицейский долго смотрел в паспорт. Затем на экран. Ему было не по себе, явно не по себе. Блаз старался держаться спокойно. Он следил за каплями пота на виске у сержанта.
— Видите ли, господин… — Полицейский замялся, а после отвел взгляд в сторону. — У нас тут есть одна сложность. Если вы меня понимаете. Я…
— Выкладывайте, — перебил Штех. — Что там?
— Сложность в том, господин… грхм. Сложность, что вы никогда не были женаты.
Потребовалась пара секунд, чтобы это переварить.
— То есть…
— То есть у вас нет жены, — как идиоту, пояснил полицейский. — И никогда не было. — Он снова смутился. Капельки пота теперь выступили не только на висках, но и на лбу. — Я ничего не хочу сказать, не знаю про вашу жизнь, но вот официально — нет. Вот. Гхрм…
Медленно и с расстановкой, чтобы не дать волю гневу, Блаз проговорил:
— За кого вы меня держите?
— Гм. Да ведь… А за кого вы держите нас? — вдруг выпалил сержант. И тут же заерзал на стуле: — Блазей Штех, да? Извините, но это же…
Он раскрыл паспорт и по столу пододвинул к Блазу. Пунктом один, в графе «Фамилия/Surname/Nom» большими буквами пропечатали: СТРЫЙ. Чуть ниже, в «Имя/Given names/Prénoms» — НАДКО. Полицейский услужливо развернул экран монитора, показывая сборное досье: все, что накопилось за тридцать с лишком лет в госорганах. Фото, имя, фамилия, дата окончания школы. Надко Стрый по большей части не был, не состоял и не участвовал — так что и сводные данные оказались скудными.
Нужно что-то сказать — но он не доверял своему голосу и потому лишь молча разглядывал фото, словно это могло хоть что-то прояснить.
За окном старые часы в башенке ратуши начали звонить десять.
В башенке над ратушей отзвонили десять, когда настоящий Блазей нашел подходящее кафе. Машин становилось все больше. На Княжской — Блаз прочел мокрый указатель на двух языках — даже возникла пробка. Он свернул на пешеходную улочку и вскоре отыскал заведение с деревянной вывеской «Подзамкова». Поверх крыш и впрямь вздымались башни местного замка.
До границы полчаса, так что Штех заказал то, что ждет его по-ту-сторону: яичный паштет, жаркое «по рецепту князя Астерхазе» и чесночные лепешки со сметанным соусом. Паштет аккурат подходил к концу, а мясо еще не подали, когда Блаз откинулся на спинку кресла.
Проклятье! Теперь его начало понемногу отпускать. Штеха знобило, а руки подрагивали. Да, так бывает, если перепутаешься, а потом медленно отходишь: конечности как деревянные, а сердце выпрыгивает из груди.
Он даже не замечал, насколько сжался, съежился в комок — и так всю ночь, весь прошлый вечер. Все это время мир был слишком отчетливым, острым, почти шипастым, а на краю зрения — словно подрагивающий туман. Чертовски опасная затея: вновь отыскать мотель и переночевать внутри, чтобы память еще раз перезаписалась — только теперь не ему, как в прошлый раз, а уже с него, на сторону, другому. Следующему постояльцу.
Но — Матерь Божья! — отпускает.
И как же хорошо…
Интересно, что сейчас чувствует следующий? Блазей поглядывал на морось за окном, сплошной липкий туман, как сыворотка — а мысли так и лезли в голову. Откуда он ехал, этот незнакомец? С какой целью? Как очутился на пустынной дороге? Теперь поди узнай. В чем Блаз был уверен, так это что в голове у следующего полная каша. Настоящее прошлое, переписанные в мотеле воспоминания, имена, даты, события — все смешалось. Может, тот даже пойдет к психиатру. Двадцать лет назад сам Штех ровно так и поступил.
«Ты этого хотел, — сказал себе Блазей. — Разберется! Уж если я разобрался, то и он справится».
Он крепко подставил незнакомца. Знать бы еще, в чем, но нет, какой тогда прок в мотеле, если помнить, что именно он сбросил на следующего постояльца? Видать, это было и впрямь невыносимо. Главное — с этим покончено! Сегодня он пересечет границу, и прежняя жизнь уже никогда его не догонит.
— Ваше жаркое. — От голоса официанта Блаз вздрогнул.
Как шепот за спиной. А блик застыл на кромке стакана, словно в артхаусном кино.
Вместо улыбчивого парня к столу склонился кругленький, смуглый, как кофе, толстячок.
— По рецепту Астерхазе! — отрекомендовал «араб». — Говяжье жаркое с горчичными зернами.
Гудящий водоворот. Змеистая трещина в реальности.
Как он поверил, что можно заночевать в мотеле — и его отпустят? Решил, будто разгадал, как сбросить свою память и не принять новую от предыдущего — и уже перехитрил дьявола.
— Маленький совет: хорошенько распробуйте. Как знать, может, уже не доведется? — Меж полных губ белели маленькие зубы. Толстячок пояснил: — Скажу по секрету, редко у кого настоящий рецепт. За границей подают что угодно, туристы все равно не отличат.
«Откуда он знает, что я бегу за границу?»
Глупый вопрос.
А откуда «араб», который двадцать лет снился Блазу в кошмарах, — здесь, далеко за стенами мотеля?
Пахло пылью, парадоксами и тусклым желтым светом, Штеху очень хотелось его отмыть.
— …пока мы идем, я опишу общий принцип. — «Араб» стоял в полуметре, собирая испачканные приборы на поднос, но голос его зудел над ухом, словно исходил не от него, а вовсе не отсюда. — Все программирование — это представление реальных объектов в виде абстракций. Вес, плотность, геометрия. Просто данные, которые объект описывают. А вот теперь… — театральная пауза, — представьте, райис-вазир, что в Проекте все наоборот. Вы понимаете?
Столики в кафе собрали из грубых досок, под старину, и покрыли толстым слоем лака. Прямо под пальцами у Блаза тянулась трещина, длинный изгибистый разлом.
Такой же разлом разделил надвое его мысли.
Губы стали непослушными, и Штех зачем-то произнес вслух:
— Не очень.
— Сейчас я поясню! Все наизнанку, понимаете? Работа прога — переводить реальный мир в голые данные. Но в Проекте все наоборот. Множества, операторы, функции — внутри Модели мы превращаем их в вещи и сущности. Это даже не сферы и кубики: у нас это — леса, звери… здания, в конце концов.
Под тяжестью Блаза спинка плетеного кресла скрипнула. Голос на миг прервался.
— Мы называем это обратным проецированием. Не объект в абстракцию, а абстракции — в объекты. На этом-то Проект и работает, райис-вазир! Данные, которые мы обрабатываем, — внутри вселенной вычислений это целый мир, с домами, машинами, людьми. Интеллект описывают нейросетью, чьи знания хранятся в весах синапсов. Теперь представьте, что нейросеть во вселенной вычислений — человек, и она сталкивается… Ого, а вот и сам Объект. Согласитесь, что впечатляет!
Очень хотелось кивнуть. «Араб»-официант как будто поглядывал на него искоса. Или ему только кажется? Пока Блаз обдумывал это, с силой проталкивая мысли через сплошное ватное облако, голос зазвучал снова:
— …внешними стимулами, которые обеспечивает система обучения. Если хотите, хе-хе, мы вырастили виртуальное общество нейросетей-солипсистов. Прошу прощения?.. Да, генетические алгоритмы! Поколение, случайные изменения, потом мы прогоняем через данные и сравниваем на приспособленность. Проводим детища через испытания, так сказать.
Слова звучали повсюду. Проливались извне, жгли шевелящейся вязью по извилинам. Когда появился второй собеседник, Блаз даже не сразу понял.
— Чем обучаете? — тихий, шуршащий вопрос.
— Документалка, хроники из Темных веков. Тринадцатый-шестнадцатый века хиджры. Этому вот досталась…
— Память умели переписывать? До иль-муззалима? — тихий, почти неслышный шелест. Как песок сквозь пальцы. Смешок? — Вы правда думаете, что в Темные века так и жили?
— Но это настоящие тексты, райис-вазир! Подлинные документальные свидетельства тех времен.
Молчание. Блаз жадно впитывал наступившую на миг тишину. Пустые коридоры мозга вновь стали наполняться запахами и красками кафе, когда «араб» опять заговорил — уже не так уверенно.
— Я бы сказал… самоубийство показывает, что нейросеть еще недостаточно приспособлена. Но прохождение мотеля ранжирует ее достаточно высоко для передачи свойств в следующее поколение.
— А что с этой?
— Эту мы запускали во вселенную вычислений снова. Повторное тестирование признака. Тоже самоубийство.
— Она пока еще функционирует.
— Пока, райис-вазир. Пока, поверьте моему опыту.
«Пока».
Блаз заглядывал в бездну, раскрывшуюся меж звуками короткого слова. В леденяще прекрасный, дивным образом продлившийся миг помилования он понял, что это лучшее слово, которое он когда-либо слышал.
Удивительное слово. В нем крылись альфа и омега, и еще — великие тайны жизни.
«Пока».
Николай НемытовКредитная история
Какие б токи сквозь тебя ни проходили,
И по каким бы ты ни мыкался дорогам,
Будь ты хоть оттиском, хоть лампочкой в сортире, —
Ты не забыт ни электричеством, ни Богом.
…подхватило и понесло.
Ничего не осталось, кроме сверкающего потока, кроме шелеста, звона, перестука… Ядер? Зерен? Точек? Цветные предметы постоянно меняли форму: пирамиды, кресты, нити, жгуты.
Изогнутый голубой жгут повис над потоком, замер, будто змея перед броском, и ткнулся в него, слился с ним.
— Смена оператора! Пароль доступа! Синхронизация!
Кредитор Каржавин сидел за столиком, закинув ногу на ногу. Дымящая сигара в его белых пальцах зависла над пепельницей, источая аромат. Каржавин, не отрываясь от чтения, отпил из бокала коньяку, зажмурившись, сделал затяжку, пустил кольцо в потолок.