Однако больше всего осведомлена была продавщица в овощной лавке:
— Ведьма она! Ведьма, говорю вам!
Тут вдруг у Алана ладони вспотели, и он от неожиданности выронил тыкву.
— Вот! А я что говорю, — продолжила розовощекая продавщица. — Не мужа и не работу она в наших краях ищет. Нет! К индейцам, гляди, приехала. Опыт перенимать. Чего же она месяц в церковь не ходит!?
Индейцев Алан тоже не любил. Никто их не любил. Они жили в своем поселке, милях в четырех от города. Говорили, что славный парень проведывал их порой. Но, видно, толку от того мало было. Наверное, молитвы и печенье индейцы не принимали в дар. Говорили, будто у них свои собственные есть. Представляете?
— Чего ты на людей наговариваешь, Салли! — К прилавку подошел муж продавщицы. — Чего тебе в голову придет?
Дэн и Алан с ухмылками переглянулись и пошли прочь.
— Ведьма, — рассмеялся Дэн и ударил себя в лоб. — Так, я остолоп. Может, правда что-то у нее случилось? Заеду завтра да и разузнаю, в чем дело.
Алан согласился с приятелем, что так будет лучше всего.
И так, проходя от лавки к лавке, приятели нагуляли аппетит и зашли в одно очень неплохое место. Называлось оно незамысловато — «Два зайца». Ходили слухи, что прежний хозяин заведения некогда убил одним выстрелом сразу двух зайцев. В доказательство у входа на тумбе, резной и лакированной, стояли их чучела. Стояли ровненько, глядя друг на друга.
— Мне кажется, — с улыбкой заметил Алан, — что один другому подмигивает. Мол, все, нам конец, брат…
Но Дэн ничего не ответил. Он уставился на зайцев, как будто первый раз видел.
— Ты чего? — спросил Алан.
— Она! — Дэн схватил друга за локоть.
— Точно, она! Но ты мне сейчас руку выкрутишь! — Алан вырвался из крепких пальцев Дэна. — Обычная девушка…
Дэн молчал и смотрел на девушку. Ну и Алан глядел на нее. Лет двадцать пять, невысокая, рыженькая. Выглядела и правда скромно, даже немного чопорно. Платье простое, зеленое, с высоким воротом и неширокой юбкой.
— Домашнее платье, домашняя девушка. Ведьма? — иронизировал Алан.
— Я знаю ее!
Однако Алан настолько уперся в своем мнении, что девушка совсем обычная, что не мог признаться себе, что и ему она кажется очень знакомой. Настолько знакомой, что ладони похолодели. Настолько, что подойди он сейчас к ней, тотчас узнает запах ее рыжих волос.
— Что мне делать? — спросил Дэн.
— Иди домой. Здесь тебе точно делать нечего, — ответил Алан.
— Я, так, подойду к ней…
— Все, тебе пора домой!
Алан едва уговорил друга уехать домой. Что ж не похвастаться? — пару раз Алан спасал друга от греха распутства, чем и гордился. Себя же считал грехам неподвластным.
«А вдруг и правда ведьма?» — подумал он и, обернувшись, увидел, что девушка вышла на веранду салуна и стояла в метре от него.
— Вы так тихо ходите!
— Простите, не хотела вас напугать.
Она прошла мимо и, подобрав юбки, спустилась по ступенькам.
— Мой друг уехал. Устал совсем за день, — продолжил Алан.
Она вовсе не смотрела на него. Стояла у крыльца и даже головы не повернула.
— Мисс. — Алан браво подошел к ней, нарочно, чтобы оказаться у нее перед глазами. — Никто не знает в нашем городе, как вас зовут.
— Какой же тут секрет? Элисон.
Она посмотрела на него с улыбкой. Алан готов был поклясться, что в глазах у девушки горел огонь. И еще больше он готов был поклясться, что видел ее раньше!
— Добрый вечер, мисс Элисон, Алан, — прервал их разговор славный парень.
— Скоро? — сухо спросила у него Элисон.
Тот в ответ кивнул.
Если бы попросили Алана сейчас описать славного парня, он не смог бы этого сделать. Как он выглядит? Обычно. А сколько ему лет? Можно и тридцать дать, но так же уверенно можно дать и пятьдесят. Может быть, есть какие-то особенности в его одежде? Ровно никаких. Он весь — ну совсем никакой! Просто славный парень! Очень добродушный — это можно было решить по морщинкам, расходящимся от глаз. Однажды встретив такого человека в толпе, вы никогда его не заметите и не запомните. Вы пройдете мимо. И никогда не вспомните.
Алан тут же подумал спросить его имя. Но это выглядело бы очень неудобно и неприлично после стольких лет знакомства. Должно быть, его звали Джон или Джей. А может быть, Бобби или Гарри. Какие имена невозможно запомнить? Какие имена похожи на все остальные?
Ох, как не любил Алан пятницы!
По пятницам происходило то, что у Алана не укладывалось в голове. Вот идут по улице двое мужчин, навстречу друг другу. И сразу же набегает толпа зевак. Всем непременно хотелось увидеть магию. И вот все стоят, смотрят, и чего видят, сами не понимают. И эти двое мужчин — хмурые-хмурые, чернее ночи, злые и уродливые от этой злости. И вдруг раз — один падает. И не встает.
К тому, кто остается стоять, подходит славный парень и что-то ему шепчет, похлопывая по плечу.
А к тому, кто лежит, подходит священник и закрывает ему глаза.
Ничего понять невозможно! А тут еще Алану индеец попался. Не пятница, а черт знает что! Алан обернулся и увидел, что Элисон плачет, закрыв лицо руками. Это совсем разозлило Алана — никто же не плачет! — и в таком настроении он немедленно отправился домой.
Вот дома — радость, покой, светлые лица, порядок во всем. Это он любил. Как и все люди.
Алан сидел у себя на веранде, листал газету, не читая, и ничем себе помочь не мог. А его друг нашел утешение — купил фотокамеру и спасался фотокарточками.
Алан спрашивал себя об одном и том же. Почему Элисон плакала? Никому это и в голову не пришло! Почему она спросила у славного парня, скоро или нет, и откуда ему был известен ответ? Никто не знал, в какую пятницу и в какое время мужчины пойдут по улице. И кто они вообще были, эти парни? Что-то происходило в городе. Что-то могло поменяться. А Алан терпеть не мог любых изменений и любых неясностей.
Но еще чаще вспоминал он глаза Элисон. Никакие карточки не помогли бы ему. Нужно было ехать в город…
Вероятно, Алана могло бы спасти чтение книг по ведению хозяйства. Или про магию и ведьм. Но не в книгах, а в реальности он познакомился с ведьмой. Хотя порой ходил кругами и не знал, стоит ли подходить к ней. И были первые разговоры. И первый стыд, когда он поздним вечером пятницы вернулся домой к жене…
Все было ново, но и настолько же все знакомо. Иногда Алан сидел и просто разглядывал ее ресницы, смотрел, как двигаются серо-зеленые глаза Элисон, как она дышит, как улыбается уголком тонких губ. Он разглядывал светлую кожу ее лица, обрамленную ржавыми прядями. Он смотрел, как ее тонкая рука, сквозь кожу которой просвечивались вены, помешивает ложкой кофе. Если он садился чуть ближе, то чувствовал запах ее волос — так пахнет жженая шерсть, мнилось ему, так пахнет ведьма. Это все было настолько знакомо Алану, что ему казалось, что он знал это в прошлой жизни. Но — просыпался утром дома, обнимал жену и понимал: нет, никакой другой жизни у него не было и нет, кроме этой.
Он невзлюбил воскресенье, священника, проповедь, перестал есть печенье и радоваться небу, выходя из церкви.
Он полюбил пятницу с ее непредсказуемостью, непонятностью, полную серыми людьми — Алан научился различать их в толпе зевак, сизым сумраком, снующими индейцами, в вечернем свете тоже серыми. Пятницу, полную тайных взглядов, жестов, ритуалов. И Алан, досмотрев ритуал с падением от начала и до неминуемого конца, седлал коня и мчался к Элисон.
Несколько раз к Алану подходил славный парень и, чуть щурясь, — вот откуда эти морщинки! — спрашивал: «Что думаешь?» Или: «Что скажешь?» А один раз спросил: «Что чувствуешь?» Алан молчал — он не знал ответа. Или придумывал что-то вежливое. А потом ему понравилась неизвестность, и он перестал выдумывать — только смотрел. Но и этим он говорил очень многое. Алан просто не знал, что именно он рассказывает о себе своим молчанием.
Осень превратила пыль в грязь, разбросала сухие листья. Казалось, во всем царил хаос. Все было неправильно. Несчастливо. Не так, как у всех. Алану мнилось, что он ведет вовсе беспутную и бессовестную жизнь. Летом он еще искал отговорки, чтобы седлать коня и ехать в город. Сейчас, после сбора урожая, дел было много, и иной раз он даже не предупреждал, что собирается в город. Алан дома стал чувствовать себя чужим человеком.
Но — не в объятиях Элисон. Алану приезжать бы к ней тихо-тихо, ведь ее сосед — его хороший приятель и мог бы легко все понять. Но Алан так не делал. Он мчал, загоняя коня. И уезжал Алан тоже под грохот копыт.
— Кто ты, девочка? Почему я так хорошо тебя знаю? Само мое тело помнит тебя…
Она молчала. Он спрашивал ее про индейцев. Она молчала. Он спрашивал про славных парней. Она не отвечала, только поджимала губы. А иногда и сама спрашивала:
— Неужели ты совсем ничего не помнишь?
И, услышав отрицательный ответ, довольно сама себе улыбалась.
Алан тогда обнимал ведьму крепко-крепко, утыкался губами в ее волосы, и чудилось ему, будто он вдохнет еще покрепче и вспомнит… непременно вспомнит… Что-то далекое, ранящее, родное, то ли настоящее, то ли будущее, то ли прошлое. Он боялся потерять Элисон. Боялся, что когда-нибудь придет и не найдет ее в доме. И нигде не найдет. И думал он, что если ее не будет, то и его жизни не будет.
Не только к Элисон Алан сбегал из дома. Иногда он седлал коня и доезжал до реки, за которой жили индейцы. Спешивался и ходил туда-сюда. Он не знал, бывала ли Элисон за рекой. Он не знал, стоит ли ему переходить реку. Но иногда он видел индейцев на том берегу. Тогда они молча приветствовали друг друга кивками. И ни Алан, ни индейцы не говорили ни слова. Стояли и смотрели через реку. Как будто сквозь друг друга.
Однажды Алану показалось, что вот в таком молчании индеец указал ему в сторону. Алан обернулся. Из-за кустов торчала голова жующего лося. «Никто не станет указывать на лося», — подумал Алан. И вдруг услышал удаляющиеся шаги. Он замер. И дождавшись, когда шаги стихнут, с криком вскочил на коня и помчался прочь. Он летел через поле, через рощицу и никого не встретил. Только въехав в город, Алан отпустил коня и просидел в «Двух зайцах» весь вечер.