Он решил, что должен пересечь реку. Там ведь должен быть мост, не так ли? Или спросить у кого лодку? Думая так и заглушив алкоголем страх, решительность и стыд, он вышел, держась за уши зайцев, и, медленно проплыв в темноте, обнял коня. С первого раза обнять не получилось, и Алан плюхнулся на колени.
— Он там, — услышал Алан шепот за углом.
И не обратил бы на эти слова внимания, если бы в ответ не услышал мурчание. Ее, ведьмино, мурчание! И он пополз, став самим слухом в этой адской темноте. Он миновал, не очень успешно, угол — он же поворот в подворотню, — и замер. Она! Она, эта кошка, эта ведьма, целовала славного парня! Он хотел убить обоих, но не мог даже подняться на колени.
Разозлившись на ведьму, Алан старался не думать о ней. Зато решил перейти через реку. Так нужно было — мнилось ему. Через реку должна быть переправа! Не придумав ничего лучше, Алан собрался в следующую пятницу проследить за индейцами, которые приходят посмотреть на спектакль.
В толпе Алан наугад выбрал индейца — высокого, седого. Наблюдал за ним весь вечер, затем шел следом. А выйдя к реке, потерял индейцев из виду и неожиданно для себя обнаружил, что это они шли за ним.
— Что тебе нужно от нас? — спросил седой старик.
— Хочу знать, как перейти на ту сторону, — спокойно ответил Алан.
— Зачем?
— Я чувствую, что… — Тут Алан запнулся.
— Неужели ты чувствуешь что-то, кроме радости?
«Как глупо!» — подумал Алан.
— Вы представления не имеете, что я чувствую! — крикнул Алан.
— Что же? Назови чувства!
Алан молчал. Он не знал, как они называются. Ни одного из того ощущения, что наполняло его сейчас. Ни ярости, ни страха, ни гнева, ни решимости. Он не находил нужных слов.
— Я думаю, что я болен, — наконец ответил он.
— Как и все ваши, — ухмыльнулся старик.
— Вы возьмете меня с собой?
— Отчего нет?
И через реку появился мост. И все индейцы прошли по нему. И Алан следом за ними. Он уже не удивился мосту, который появился, как по желанию колдуна.
Наутро, проснувшись, Алан прошелся немного за окраину индейского поселения. Смотрел так далеко, как видели глаза — до самого горизонта. Вернувшись в поселок, он только попросил воды — ему больше ничего не хотелось. К нему подошел седой индеец и спросил:
— Тебе нравится то, что ты видишь?
— Если ты говоришь о небе, горизонте, лесе, птицах, — то да, нравится.
— А что тебе не нравится?
Алан скривил улыбку. Он давно перестал отвечать на вопросы, на которые не знал ответа. А теперь не хотел отвечать даже на те, на которые у него ответ был.
— А что, если дело не в небе и птицах? Что, если все, что ты видишь, неправда?
— Иногда мне хотелось бы… — Алан замолчал, не зная, как продолжить.
— А если всегда? — спросил индеец. — Ты хотел бы узнать правду?
Алан понуро опустил голову. И молчал.
— Глупый, я могу вернуть тебе тебя, а ты забиваешь голову гнусными сплетнями!
«Ему все известно!» — мелькнуло в голове у Алана. И он спросил:
— Кто такая Элисон? Ты можешь мне рассказать?
Индеец молча отвесил ему подзатыльник.
— За что? — спросил Алан, хватаясь за голову.
— Я шаман. Я верну тебе тебя, — повторил старик и отвернулся. Он смотрел в ту же сторону, куда несколькими минутами ранее смотрел Алан. На горизонт, небо и птиц.
— Хорошо. Я согласен.
— Побудь здесь день-другой…
— Не могу! У меня семья…
— Подумай, — как будто не услышав Алана, продолжал шаман. — Потому что если они узнают, что ты все вспомнил, они убьют тебя.
— Что это значит? — спросил Алан.
— Ах да, — пробормотал себе под нос индеец. — Ты же не знаешь и не можешь бояться…
Старик ушел к самому большому вигваму, подозвал соплеменников, и они долго переговаривались, глядя на Алана.
Что, если счастье человека в проповедях, воскресных прогулках, в неведении, в незнании слова «смерть», в незнании других эмоций, кроме радости? Но кто так решил? У кого есть право распоряжаться тем, что чувствует человек, что он помнит и каким ему быть? А кто имеет право распоряжаться воспоминаниями и заявить — «нет, я хочу, чтобы он все вспомнил»? Кому можно решать, что отнимать у человека? Но разве не большая ответственность решать, что возвращать ему? Вернуть право быть собой — это ли не воистину самое гуманное и самое жестокое, что возможно сделать с человеком?
Если бы этот человек, Алан, был счастлив, — тогда большой грех исцелять его. Но он… Он вечно пьян запахом волос. Они пахнут его жизнью. Прошлой. А в настоящей он даже не знает слова «умирать». Он так и будет ходить вечно пьяным и таскаться за шлюхой и ведьмой. А всего месяц назад он смотрел на светлое небо и верил, что счастлив. Пока совсем недавно слезы не покатились в чернющую грязь ночи. Но не о женщине он плакал — о себе. Ему нужно встать с колен. Ведь совсем недавно так многие вставали, глядя на него!
Алан лежал на земле и рыдал, закрывая лицо руками. К нему подошел седой шаман и спросил, что тот видит.
— Небо, — ответил Алан. — Небо…
И, чуть помолчав, спросил:
— Они убьют меня?
— Если узнают или поймут, что ты все вспомнил.
Алан поднялся и обнял индейца.
— Как мне благодарить тебя?.. А моя жена? Она может все вспомнить? А мои друзья? А другие люди?..
Но старик снова перебил Алана:
— Возьми этот мешочек. Когда вернешься домой, скажи, что у тебя была лихорадка и индейцы выходили тебя. Иди. Подумай день-другой. Но если обмолвишься, что мы вернули тебе память, знай — они придут к нам…
— Я понял, — покорно сказал Алан.
— Ливи. — Алан целовал жену, ее носик, ее светлые волосы. И ничего не чувствовал. — Ливи…
Он смотрел на нее, точно на куклу. Улыбающуюся, умненькую куклу. В ней не было ничего от той женщины, на которой он женился десять лет назад. Он знал совсем другую Ливи: властную, непокорную, с ее языка могло и острое словцо сорваться. Алан и полюбил Ливи такой. У них росло двое сыновей, и их нужно было отправлять в школу, но двенадцатого апреля тысяча восемьсот шестьдесят первого года началась Гражданская война.
— Что с тобой, Алан? — Ливи нежно поглаживала волосы мужа.
— У меня много работы, — отстранился Алан. — Я должен ехать в город.
Дела и правда были, но перед отъездом Алан зашел к себе в кабинет.
«Где все? — подумал вдруг он. — Где хоть что-то, связанное с войной? И почему… война ведь не закончилась?» Алан принялся перебирать все, что попадалось ему под руки: бумаги, ящики, шкафчики и полочки. Ничего — ни одного упоминания о войне. А она как будто… оборвалась, под Геттисбергом. Очень, очень смутно Алан помнил последний бой. Воспоминания — как обрывки. Вот его солдаты. Вот враги. А вот бойня. А потом — священники со своими печеньями и молитвами. И вот вдруг из Теннеси Алан переезжает в Калифорнию… Откуда у него этот дом? Эти плантации? Вот он вспомнил воскресенье… И тут в его память врезались слова Элисон: «Ты что-нибудь помнишь?» Она ничего не забыла. Эта ведьма все помнила!
Машинально взяв с собой бумаги, — Алан не знал, имеют ли они вообще смысл и были ли они настоящими, — он вышел из дома и пришпорил коня.
«Ведьма! Бог мой, да ведь я сам окрестил ее так!» — вспоминал Алан, летя по серой грязи. Он называл Элисон, если то было ее настоящее имя, чертовкой. Эта рыжеволосая, с хитрецой в глазах, немного угрюмая девушка была, вероятно, шпионкой. Может быть, северян. А может быть, чьей-то еще. Алан встретил ее за пару месяцев до прерывания (да, именно так!) войны. Она, потупив серо-зеленые глаза, готовила в их лагере под Геттисбергом. И утверждала, что ищет брата, и обнималась со всеми офицерами. Ведьмой он назвал ее потому, что многие вились вокруг нее, хотя внешность была у нее самая обычная. И еще потому, что она всегда что-то мурлыкала, помешивая еду над костром. А шпионкой Алан счел ее потому, что она совсем легко, даже не глядя на солдата, угадывала его чин, и за то, что она ни у кого ничего не спрашивала — Элисон садилась рядом с солдатом, и тот сам ей все рассказывал. Женщинам ведь не интересны разговоры о войне? Но она же искала брата!
— Элисон! — Алан барабанил в дверь. — Открой!
— Не шуми так, — ласково сказал она, приоткрыв дверь. — Входи…
Алан был настолько зол, что не мог смотреть на нее — он сразу вспоминал подворотню. От гнева сжал кулаки.
— Элисон, кто ты? — Алан схватил ее за худые плечи.
— Ты злишься? — с удивлением заглядывая в его глаза, спросила она. Он не должен был знать этого чувства, а она высматривала ответ.
Что ж, его молчание и взгляд выдали его.
— Ведьма, кто все эти люди в городе? Почему война кончилась? Ты — кто?
— Как ты вспомнил? — Она попробовала вывернуться.
— Это твой запах… — Он только крепче держал ее.
— Тебя лечили индейцы, — сказала она. — От лихорадки. Или?..
— Богом клянусь, я убью тебя, если не скажешь!
Она молчала.
— Мои жена и дети сидят дома, как улыбающиеся болванчики! Я считаю лучшим приятелем Дэна — человека, который на моих глазах убивал моих солдат! Элисон, Богом клянусь!..
Чем опасна магия в руках неопытного человека? Он ненароком может навредить себе или окружающим.
Чем опасна магия в руках умудренного человека? Он нарочно может навредить себе или окружающим.
Элисон не называла имен и говорила коротко и просто. Пока идет война, почему бы не воспользоваться слабостью целой страны? Те, кто пришли с южных островов, были очень сильными магами и за три дня поработили и южан, и северян, подменив людям память. Дали им стабильное состояние. И радость. Но чтобы заклятие не развеялось, они подкрепляли его в каждом приходе молитвами, светом и едой. Все так просто. Все довольны. И так всего несколько магов правят страной. У них есть прислужники — славные парни, которые иногда появлялись в городах, близ которых живут непокорные индейцы, и присматривают за жителями. Ну на всякий случай… А в пятницу… что происходит? Это тоже славные парни делают? Да. Они выбирают наугад двух мужчин. Заставляют их поссориться. Разрешают вспомнить гнев и убийство. И они стреляют друг в друга. Один умирает — по-настоящему. А того, кто выжил, возвращают в «разум». Они это так называют. И он ничего не помнит… Но… зачем??? Они так развлекаются. П