Пока не поздно
Единорог снова заржал, загарцевал, потом прыгнул — вбок, вперед, вправо-влево, поддал задом, приземлился на согнутые ноги, по-кошачьи изогнулся, сильно взбрыкнул — и человек, наконец, свалился с его спины. Рухнул на аренную пену, как мешок с овсом, застонал и блаженно вытянул ноги.
— Койот не удержался! — взвизгнул свистун, и зрители взревели, затопали, заухали.
Рядом с растянувшимся в пене Койотом остановился еще один единорог, и со спины его спрыгнул низенький коренастый тролль: ноги-клешни, борода — воронье гнездо, мясистый нос в красных прожилках выступает на лице, как обломок скалы над ущельем. Если бы Койот стоял, голова тролля доставала бы до его плеча.
— Победителем турнира объявляется Гхрын! — надрывался свистун. — И ему достается рука принцессы!
Зрители снова взревели, троллины запищали и стали пробираться к арене, пиная друг друга животами, царапая, тыкая костяными шпильками. Четыре тролля поспешали к победителю с большой подушкой, на которой возлежала мумифицированная рука принцессы гарпий — сильнейший афродизиак. Гхрын поднял ее, едва обхватив двумя своими лапками, и победно помахал в воздухе. Троллины завизжали громче, кто-то запел и заплакал. На арену шлепнулся набедренный пояс, украшенный ракушками.
— Есть ли пожелания у проигравшего? — для порядка спросил свистун.
Койот неторопливо поднялся на ноги. Рвущиеся на арену троллины в один голос взвыли, выражая свое презрение. На их взгляд, человек был непомерно высок, отвратительно светловолос и слишком гладколиц. А уж с таким носом, лишь чуток горбатым и не выдающимся вперед на ладонь, вообще неприлично соваться на турниры. Дело не спасали широкополая шляпа, кожаные штаны и рубашка с бахромой по тролльей моде и высокие сапоги с отворотами, какие носят все уважающие единорогов наездники.
Подумать только, рука принцессы могла достаться этому переростку!
— Я желаю приобщиться к мудрости предков, — спокойно заявил Койот, и все тролли, услыхавшие эти слова, возмущенно заухали.
Троллины, пользуясь тем, что аренные стражи тоже отвлеклись на проигравшего, засеменили по арене к Гхрыну. Тот делал вид, что изучает руку принцессы.
Свистун дунул в свисток, и зрители затихли.
— Мы и так дали вам куда больше, чем вы заслуживаете, — веско сказал он. Койот прищурился. — Сорок два года мы терпим людей среди нас. Мы позволили основать эти ваши дикие поселения на своих землях…
— На худших своих землях, — заметил мужчина. — Дед рассказывал, сначала вы вообще указали людям места в холмах фэйри, а те утащили наши деревни к болотной матери на… болота.
— Мы научили твоих предков охотиться, — свистун сделал вид, что не слышит, — ловить рыбу и обрабатывать землю так, как это должно делать здесь, а не в ваших диких краях…
— Этому людей учили эльфы и гномы, — не дал сбить себя с толку Койот.
— …добывать в недрах полезности и обрабатывать их…
— Этому нас обучали кобольды.
— …объезжать единорогов, завров и обезьян…
— А этому людей учили кентавры. Им, как и эльфам, и гномам, и кобольдам мы платили за помощь собственными знаниями, ценностями и трудами, но все равно все они делали потайки, жадничали со своими секретами, потому мы до сих пор… Едва ли мы задолжали кому-нибудь из вас. Ведь за сорок два года мы так и остались для всех вас чужаками, которых вы счастливы поддеть, изничтожить, растоптать! Скорее уж все вы задолжали нам! Поговорим про детей, которых вы умыкаете? Про пашни, которые по ночам топчут кентавры? Про кикимор, которые насылают осенние болезни на наши поселки?
— А ты чего хотел?! — взвился свистун, на миг позабыв, где находится. — Когда Брянец, твой дед, появился тут со своей семьей, это еще было ничего, и мы его приняли со всей душой! А когда он потащил сюда всех этих людей — это уже никуда не годилось! Наш мир надувной, что ли? Мы на такое разве уговаривались? Счастье еще, что большая часть людей уперлась за море, а то бы…
Троллины волокли с арены Гхрына. Стражники пытались их остановить. Гхрын отмахивался от стражников рукой принцессы.
— Я не за вашими знаниями охочусь, — уже спокойней сказал Койот. — Я хочу найти человеческие. Те, которые были упрятаны. Ты знаешь, о чем я. Дед мне рассказывал.
Свистун вдруг подумал, что не случайно Койот, славный объездчик, проиграл этот турнир. Что не очень-то нужна была ему рука принцессы и троллины. Что он хотел лишь задать вопрос, не ответить на который невозможно, сколько ни виляй.
Мысль была страшной, кощунственной, оскорбительной для троллей, троллин и духа турнира, и свистун поспешил выбросить ее из головы.
— Ты знаешь, — повторил Койот и вытащил из кошеля свернутый трубочкой сушеный лист винограда с табачной крошкой. Внимательно рассмотрел его и сунул себе за ухо, которое смешно оттопырилось под широкими полями шляпы. — Ты точно знаешь.
Свистун долго смотрел на редеющую толпу троллей, потом переглянулся с единорогами и неохотно ответил:
— Спроси Бобрыныча. Они с твоим дедом дружили. Если кто чего и сохранил — так это он.
Лицо Койота удивленно вытянулось.
— Что еще за Бобрыныч? Где его искать?
— Прежде жил в Красном Каньоне, а теперь… может, уехал куда или помер, он уже тогда был дряхлый, как эти холмы. Больше ничего не знаю, ракушняком клянусь. Брысь отсюда!
Единорог, сбросивший Койота, оскалил блестящие зубы и гнусно заржал.
— В детстве дед много трепался про наш старый людской мир. — Голос Койота прерывался, когда он подпрыгивал в седле: завр шел нервной рысью, ему не по себе было в степных землях. — Дед называл этот мир Планета Земля. Я жуть как любил тамошние сказки: про оживший хлеб, про говорящих зверей и про «мораль». А когда подрос, увлекся другими историями — про то, как люди расселялись в разных краях Планеты Земля.
Скальный гроблин не ответил: был сосредоточен на том, чтобы не слишком отставать от завра. Свистящее дыхание за спиной Койота то отдалялось, то становилось ближе.
— Ваша мать вас не кормила этими байками? — спросил он, чуть повысив голос. — На Планете Земля не было нелюдей, и мы сражались за недра и пашни друг с другом.
Гроблин запыхтел громче.
— Дед говорил, часто побеждали те люди, которые приходили в чужие края, — продолжал Койот, — что у них всегда находилось то, чего недоставало коренным жителям, чтобы отстоять свою родину. Он говорил об этом с грустью, осуждая тех, кто захватывал чужие земли. А я смотрел вокруг и не мог взять в толк: почему здесь, в мире, куда люди ушли с Планеты Земля, все вышло иначе?
— Кто Бобрыныч среди здесь? Кто-о?! Ну-у!
Внутри бахнуло, завизжали на разные голоса суккубы, вырвался из окошек дым — розовый и в блестках. Кто-то басом помянул Лесную Матерь — кобольд, орк?
— Ты Бобрыныч? — взревел гроблинский голос, и бордель сотрясся до самой мансарды — видимо, гроблин прыгнул.
— Не я! Не я!
На фонарный столб у борделя была приколочена доска со старательно выжженным портретом скального гроблина: крошечный лоб в морщинах, челюсть-чемодан, торчащие нижние клыки и по паре длинных перьев за каждым ухом. Надпись на дощечке гласила: «Разыскивается за ограбление банка магических артефактов».
Койот ухмыльнулся.
Зачарованная лютня наигрывала что-то бравурное. Розовый дым рассеивался в душном воздухе, блестки оседали на клумбы.
Койот с интересом прислушивался, покачивался в седле. Никогда бы не подумал, что орк может так визжать. Или все-таки кобольд? Завр, пользуясь тем, что наездник ослабил поводья, объедал с клумбы цветки папоротника в блестках.
— Бобрыныч в предгорьях! На севере! Он же хранитель, он не живет среди нас, он…
— Ва-аргх!
Бордель снова тряхнуло. Суккубы опять завизжали, и, судя по грохоту, пара-тройка свалилась без чувств. Зачарованная лютня выдала залихватский перебор.
— Сотня стадьев на северо-восток! — Орк уже визжал не хуже суккуба. Наверное, гроблин тряс перед его лицом одним из артефактов. — У него там дом! Дом! И алтарь! И казан! Он хранитель супа!
Лютня исполнила победный марш. Потом в борделе стало очень тихо, слышалось только свистящее дыхание орка.
— Твое рыло буду помнить, — в конце концов сказал гроблин. — Если соврал, я найду твое рыло.
Бахнуло. Из окна вылетели синие звезды и красный огонь. Суккубы с готовностью завизжали, лютня расстроенно трямкнула. Орк взвыл.
На крыльце появился скальный гроблин — в точности такой, каким был выжжен на дощечке, только клыки покороче.
— Теперь в галоп, — сказал Койот. — Держиморд быстро про это узнает.
Скальный гроблин сердито дернул губой, демонстрируя желтые зубные пеньки. Завр, как обычно, попытался отвесить ему оплеуху короткой передней лапой, чуть не выронив Койота из седла, и тот выругался, не меняя выражения лица.
— Мы бегать устали, — прогудел гроблин. — У нас ноженьки бо-бо. День бежали, два бежали, завра быстро скачет, у завры ноженьки не бо.
— Не нойте. — Койот подобрал поводья. — Поехали. Мы уже почти достали их.
— Знания, что возвернут нам величие, — воодушевленно прогудел гроблин и вперевалку затрусил по дороге, поднимая клубы пыли.
— В детстве я так удивлялся, что никто из моих друзей не знает историй про Планету Земля, про говорящий хлеб, колонизаторов, индианцев. Я пытался рассказывать другим ребятам про все это, но им было не интересно. Они не знали и не понимали историй с Планеты Земля. Я расстраивался, обижался, ощущал себя иным. Неправильным. Потом устал от этого и решил считать неправильными других.
— Мы тоже грустили от этого об своих друзей, — с чувством ответил гроблин.
Он надеялся, что если заболтать Койота, то получится постоять у реки дольше, но тот, едва завр напился, снова полез в седло.
— Другие дети не хотели знать, какими люди были прежде. Они никогда не думали, почему в этих землях мы считаемся низшими существами, не думали, что это несправедливо и мы достойны большего. Когда я подрос, то понял, что взрослые тоже об этом не задумываются. Вообще.