От Вадика выхожу полумертвый. В голове шумит, под сердцем колет. Предел. Но ничего, бывало и хуже, сейчас Аня организует тазик, я сведу руки и все нахватанное, поделенное с облегчением сброшу в воду.
Я думаю о воде, когда пространство вокруг, словно качнувшись на волне, внезапно начинает семафорить мне красным и черным. Куда? Нельзя! Вот придурок!
Я не сразу соображаю, что это владелица жуткой квартиры на третьем этаже вышла на прогулку. Вышла не просто так, вышла под меня, вышла, чтобы в очередной раз близко посмотреть на виновника ее несчастья.
Выжечь ненавистью, если получится.
Обходить ее уже поздно. Она высокая, стройная, держит руки в карманах красного жакета. Не думаю, что ей холодно. Скорее это чтобы не вцепиться мне в лицо. Карманы надежней самоконтроля. Стоит на дорожке, сверлит-рассверливает меня взглядом. Короткие темные волосы облепили череп.
Боли в ней…
Лето, а холодно. Я останавливаюсь и жду, что она сделает.
— Твой сын убил мою дочь! — тихо произносит женщина. — Будь ты проклят!
Я молчу.
— Ты!..
Она наклоняется в мою сторону, но сдерживается от того, чтобы заступить дорогу. Дышит с присвистом.
Я вижу лишь изломанный силуэт и красные, ярко-красные губы на сером овале лица. Слышу, как пощелкивают, ломаясь, накладные ногти.
— Ирина Владимировна, это не поможет, — говорю я.
— Не твое дело!
— Ваша боль…
— Заткнись!
— Я могу…
— Пошел вон, тварь!
Женщина срывается с места резким, быстрым шагом, и меня обдает ненавистью, словно нечистотами. Вот так.
Аня, конечно же, видит эту сцену из окна. Я чувствую, когда вхожу в квартиру. Еще у двери чувствую. Но держится она бодро. Взяла на вооружение — держаться при мне бодро. Включает свечение, выключает проблемы. Будто это нас как-то сближает.
— Юрчик, привет, — на мгновение прикасается она губами к моей щеке. — Ты как?
— Полна коробочка, — говорю я.
— Тазик? — спрашивает Аня.
Киваю.
Аня приносит табурет, потом шумит водой в ванной. Через минуту — я как раз успеваю разуться без рук — состоится торжественный вынос пластмассового таза в прихожую. В воде колышется отражение лампочки.
— Чего ей опять надо? — как бы мимоходом спрашивает Аня.
— Ничего.
— Ты не обращай на нее внимания.
— Я не обращаю.
— Ты не виноват. В этом никто не виноват.
— Я знаю.
— Просто ты…
— Рукав мне закатай, пожалуйста, — прошу я.
Аня заворачивает рукав.
— Я вижу, как ты переживаешь.
Ее глаза зелены. Они близко. И губы близко. И щека с мягкой ямочкой, в сеточке крохотных морщинок. Попробуй дотянись.
— За нее же и переживаю, — говорю я.
Клюю носом — нет, Аня уже отстранилась.
— Только почему-то скачешь, как заведенный, по микрорайону, будто решил всех облагодетельствовать, — говорит она.
— Работа такая. Глаза закрой.
Аня с готовностью зажмуривается.
Я опускаю в таз сначала правую руку, лениво полощу ее в воде, настраиваясь, потом опускаю левую. Тут же раздается хлопок. Ладони соединяются, и над водой проскакивает яркая электрическая дуга.
— Ой! — Аня прикрывает глаза рукой.
Пахнет озоном. Вода стремительно мутнеет, наполняется бесцветными хлопьями. Откуда-то со дна, будто в залпе чернил невидимой каракатицы, всплывает, вспухает чернота.
— Это вот она, — указывает Аня.
— Глупости говоришь.
Я подхватываю таз.
— Ты ее не защищай!
— Я не защищаю, — отвечаю я.
— Она столько наговорила про Макса!
— Ей больно.
— А мне?
Я не отвечаю, сливаю воду в унитаз. Вода шипит убиваемым чудовищем.
— Юр, — встречает меня Аня на пороге кухни, — вот скажи, мы что-нибудь про ее Олю плохого говорили? Обвиняли? Кому-нибудь на нее жаловались? А суицидальные наклонности, между прочим, были выявлены у нее. Дневник, записки, ты помнишь? «Мы будем как две чайки, Макс!» «Мы полетим, Макс!» «Нас ждет другой мир!»
Я смотрю на жену.
— Ань, ты становишься похожей на нее.
Бум! Хлесткая пощечина заставляет мотнуться голову, ноготь мизинца, кажется, оставляет царапину под глазом.
— Не смей!
Глаза у Ани становятся отчаянные, она и сама понимает, что сорвалась. Уголки губ дрожат. Рука-преступница какое-то время висит в воздухе.
— Дашь пройти? — спрашиваю я.
— Бревно! — кричит Аня, как лентами, оплетенная зеленой тоской. — Тебе что, все равно? Этой дуре место в психушке!
— От этого что-то изменится?
— Многое!
Аня отступает, и я попадаю на кухню. Наливать, понятно, приходится самому. Суп в маленькой кастрюльке «на одного» еще горячий. Пахнет замечательно, мясной. Супы у Ани получаются неизменно вкусными из любых ингредиентов, в последнее время только сильно недосоленные. Ну да я и солонку придвину, не распадусь. Все это надо пережить. Куда уж без временного охлаждения отношений.
Аня, скрестив руки, наблюдает, как я орудую поварешкой, как капаю мимо (это я нарочно), как сажусь за наш маленький кухонный столик. Думаю, ей хочется выкинуть мою тарелку в окно.
— Юр, — подсаживается напротив она, — ты сам-то понимаешь, что происходит?
Я ломаю хлеб.
— Что происходит, Ань?
— Я не знаю, как с тобой жить, — шепчет Аня. — После смерти Максимки ты стал как кукла, как манекен, улыбаешься и улыбаешься.
Я улыбаюсь.
— А что мне делать? Страдать? Жалеть о чем-то не сделанном, не предотвращенном? Превратиться в одного из своих пациентов? Я рационален, Ань. Я живу как живу. У меня есть работа, есть ты. И мы, кажется, договорились по возможности Макса в разговорах не трогать.
— Это ты договорился!
Я опускаю ложку.
— Дай руку.
— Зачем?
Аня вскакивает. В глазах ее стремительно вспыхивает испуг.
— Разделю боль, — говорю я.
— Это моя боль!
— Кажется, ее становится слишком много.
— Что ты понимаешь! Ты же отнимаешь у людей не только боль, но еще и память! Это взаимозависимые вещи. Боль, любовь, память. И я не хочу каждый раз бегать к фотоальбому, чтобы вспомнить, каким был наш сын. Ты помнишь его лицо?
— Помню, — вру я.
Я помню лишь челку, непослушную, ценой многих мальчишеских усилий и выкраденных у матери щипцов загибающуюся вверх. Ни глаз, ни носа, ни подбородка. Поэтому Максим, возможно, никогда и не оборачивается в моих снах.
— Ничего ты не помнишь!
— Ань.
— Жри! — кричит Аня из комнаты.
Суп горчит от такого пожелания.
С минуту я сижу, разглядывая кубики картофеля под горячей, в золотистых пятнышках жира, поверхностью, потом отодвигаю тарелку.
— Спасибо, я сыт.
Взгляд в комнату — Аня с каменным лицом уставилась в телевизор. Там что-то обсуждают, кривляясь за маленькими трибунами. Не люблю смотреть ток-шоу, картинка не дает разглядеть, у кого что болит.
— Пока.
Я прикрываю за собой дверь.
До шести вечера я принимаю людей в городской поликлинике, в кабинете терапевта. За ширмой — эмалированный тазик и раковина. Сливать воду приходится четыре раза. Молодая девчонка, проходящая интернатуру в педиатрическом отделении и напросившаяся в ассистентки, помогает с рукавами и заполнением медицинских карт. Ее зовут то ли Вера, то ли Вика.
— Юрий Алексеевич, говорят, вы один из первых, кто по эмпатической программе минздрава прошел. Это правда?
Вера-Вика уважительно хлопает большими глазами.
— Нет, — качаю головой я, — я из второй очереди.
— А-а, — слегка разочарованно тянет Вера-Вика.
Понятно, первопроходцев всегда окутывает романтический флер. Вторым достаются будни. Пусть. Я не спешу уточнять, что первая очередь очень быстро растеряла свои способности, а двое получили серьезнейшие психические расстройства.
— А вы боль просто видите? — спрашивает Вера-Вика.
— Просто вижу, — говорю я. — В цвете, в оттенках. Иногда ощущаю запах. С детьми же так же, наверное?
— Не, — вздыхает Вера-Вика, — мы больше на развитии способностей специализируемся. Знаете, на что похоже? На вязание спицами. Чтобы петелька к петельке.
Я фыркаю. Мы смеемся. Меня чуть отпускает.
Пациенты сменяют друг друга. Молодые и старые, терпеливые, беспокойные, замкнутые, говорливые, импульсивные. Разные.
Я делю боль каждого. Серое — одиночество. Синее — разлука. Сиреневое — непонимание.
А после шести перехожу в травматологию, на физическую боль. С «физикой» мне почему-то проще. Отстраняешься, будто стекло ставишь, и отсекаешь — раз, раз, раз. Разрядился в воду, пыхнул озоном и половинишь дальше, сбиваешь нарастающую волну, если анестетики не действуют. Правда, от сложных операций, с обильным кровотечением, иногда мутит.
Аня уже спит, когда я возвращаюсь.
Почти двенадцать. Тарелка с супом так и стоит на столе. Я выливаю суп обратно в кастрюльку, перекусываю бутербродами, добавляю к бутербродам огурец. Кипячу чайник. В комнате расстилаю на диване, тем более что там уже прозябает моя подушка.
В темноте Аня чуть светится красным. Боль по Максимке похожа на язычки пламени, охватившие тело.
— Ань, — шепчу я.
Жена не отвечает. Дыхание ровное. Спит.
— Прости, — шепчу я.
Левой на правую.
Я нахожу ее ладонь, касаюсь легко и чувствую, как едва заметно реагируют, сжимаются Анины пальцы.
Боль как угли. От нее горячо, угли скачут по плечам и обжигают сердце.
Максу три, он изобрел способ передвижения прямо на горшке. А это огонь. Ну-ка, дай пальчик! О-о, заревело чудо! Пап, а вы с мамой будете всегда? Ну не знаю, мы постараемся. Здорово! Не бойся ты этой собаки. Какая-какая? Кусючая? Не кусючая, а кусачая. Посмотри, какая маленькая. Гавкучая!
Тебе в школе кто-нибудь нравится, Максимка?
Ну-ка, не подворачивай брюки, как шантрапа. А сколько в небе звезд? Много. Ты можешь сосчитать, пап? Нет, этим целая наука занимается — астрономия. А почему люди умирают, как дедушка? Старые становятся. Нет, я никогда не стану старым! Не зарекайся. Опять конфетки таскаешь, ну сейчас мама этого воришку изловит!