Я отнимаю ладонь с чувством стыда. Трясу, иду в ванную. Разряд сыплет искрами, вода краснеет, словно в ней растворили краску. Может, действительно, когда слабеет боль, слабеют и воспоминания?
Я иду к дивану, заползаю под плед, мну головой подушку.
— Спасибо, — еле слышно вдруг говорит Аня.
Во сне, наяву — неясно.
Я замираю, испытывая мгновенный, льдистый укол разоблачения. Но продолжения не следует. Кроме единственного слова, Аня никак себя не выдает. Даже не шевелится.
Утром происходит наше молчаливое примирение.
Кофе. Слабосоленая яичница. Мимолетное касание затылка ладонью, вроде напутствия. Иди, Юрчик, работай.
Так проходит неделя. За ней — вторая.
Я хожу по микрорайону, обслуживая почти две тысячи квартир. Вылавливаю чужую боль, изучаю краски этажей. Здравствуйте, я участковый. Что у вас стряслось? Ай-яй! Дайте-ка ладонь. Потом принимаю в поликлинике. Один раз выезжаю с мобильной группой на крупную аварию — автобус влетел в панелевоз.
Максим падает с крыши. И это никуда не уходит.
Окно на третьем этаже ближнего Леоновского дома все так же чадит. Словно там, внутри, бушует локальный, строго ограниченный квартирой пожар.
Пожарных, что ли, вызвать? — невесело думаю я.
И прохожу мимо. Каждый раз прохожу мимо. Останавливаюсь, смотрю. Занавеска то задернута, то неряшливо сбита в центр окна. Женская фигура то торчит раскаленным гвоздем, то просвечивает из глубины помещения.
А она ведь тоже где-то работает, думается мне. Как она с этой болью, с этой ненавистью, живущими в ней постоянно, общается с коллегами? В магазинах? Со знакомыми и детьми? Как ей не страшно?
Или не общается?
А потом…
Потом, ближе к обеденному времени, я вдруг замечаю густую черноту, плывущую из своей квартиры. Беда! — пронзает меня. Беда! Аня сорвалась! Или что? Или как?
Сквозь черноту поплескивает красным.
Неужели сцепилась с Ириной Владимировной? — колотятся в голове мысли. Не выдержала, вышла во двор, когда та гуляла, наговорили друг другу про детей… Ах, как черно, как удушливо-черно там.
Или это обо мне?
Я бегу. Спешу из дальнего конца, проклиная собственноручно выстроенный маршрут посещений и больше всего боясь опоздать. Кстати попадается лужа, и я гашу в ней чужую боль, заставляя радостно скакать детей, случившихся поблизости.
— Ух ты! — кричит один. — А я видел молнию, я видел молнию!
— И мы! — кричат другие.
Во-от, можно завернуть рукав, можно выковырять ключ из кармана, можно, в конце концов, ускориться. Еще быстрее! Еще! Я влетаю в подъезд. Сердце колотится. В горле сухо. Кнопка лифта клацает под пальцем. Тым-тым-тым. Ну же, ползи с верхнего этажа!
Аня, Аня, что ж случилось-то?
У меня нет версий. Я пахну страхом. Натурально, запах дерьма. Лифт хочется отдубасить, кулаками проминая жесть и пластик. Он тащится на наш шестой задумчиво и лениво.
— Аня!
Я не вижу звонка, я стучу кулаком.
— Аня!
Ах да, у меня же есть ключи! Потерять Аню следом за Максом я не готов. Не хочу. Ключи падают, рука трясется. Я наклоняюсь к ключам, а когда выпрямляюсь, дверь уже открыта. И Аня стоит. Мрачная.
— Аня!
Я обнимаю жену, ощупывая, проверяя, где что болит. Вроде нигде, вроде все в порядке. Боль по Максу, обида на меня. Мелочи. Откуда же…
— Эта твоя пришла, — говорит Аня.
— Что?
До меня с опозданием доходит, что в квартире гостья и что это она виновница моего стремительного возвращения.
— Что ей надо? — шепчу я, скидывая туфли.
— Не знаю, она на кухне, — дышит мне в ухо Аня. — Пришла и села. Выгони ее, а то я боюсь, что у нас в холодильнике уже молоко скисло.
— Подождешь в комнате?
Аня хмыкает.
— Намечается интим? С этой тварью?
— А вдруг — сеанс?
— Скорее она воткнет тебе нож в живот.
— Но зачем-то она пришла!
— Нет уж, я буду с тобой, — решительно говорит Аня.
Мы появляемся на кухне вместе. Я чуть ли не на ощупь иду к столу. Как в аду, в дым и в чад. Мне становится тяжело дышать. Чувства Ирины Владимировны угнетают физически. Аня останавливается у тумбочки, видимо, чтобы самой иметь под рукой нож или вилку. Поединок, что ли, здесь устроит?
— Здравствуйте.
— Да, — отвечает Ирина Владимировна.
Она сидит неестественно прямо, подобрав ноги под стул. Темная юбка, серая блузка, бледное худое лицо. Несчастная женщина тридцати семи лет. Боль горит во все стороны.
— Я пришла, — говорит Ирина Владимировна и замирает. — Я пришла, чтоб вы сняли…
Она смотрит на меня. Я больше ощущаю это, чем вижу.
— Хорошо.
— Только у меня условие.
— Какое?
— Я вам… — голос у Ирины Владимировны ломается. — Не верю. Совсем. Вы… — Под столом щелкают накладные ногти. — Вам, я думаю, все равно. Вы только и делаете, что пользуете людей с их болячками. Живете чужой болью. А моя Оленька…
Я чувствую, как она усилием воли сжимает губы и берет себя в руки.
— Я хочу знать, — говорит она высоким голосом, — что вам тоже больно. Вы понимаете? Мне нужно это знать!
— Зачем?
Ирина Владимировна не обращает внимания на вопрос.
— Вы согласны или я ухожу?
Я смотрю на Аню.
— Это больно, — говорю я.
Гостья смеется, потом резко обрывает свой смех.
— Вы ничего не знаете о боли!
— Юра, — говорит Аня.
— Все в порядке, — отвечаю я. — Ирина, положите руки на стол. Правую ладонью вверх, левую приподнимите и держите ладонью вниз.
— Так?
— Да.
Аня встает у меня за спиной. Я кладу свою левую под ладонь Ирины Владимировны.
— Не спешите опускать. Делать нужно одновременно, — я вдыхаю воздух носом. — Левой на правую. По счету. Раз. Два. Три.
Боль.
Боль густа и разрушительна. Шторм и буря. Меня бьет и переворачивает. Меня кидает на скалы и уносит на дно.
Бум-м! — в осколки.
Оленька, давай ложку за маму. А теперь за бабушку. А за папу мы не будем, чтоб ему провалиться. Платье какое красивое. Хочешь такое? Ты будешь у меня принцесса. Все девочки хотят быть принцессами. А я хочу быть птичкой. Куда? Куда? Ох, ты меня напугала! Ты хочешь выпасть из окна? Мама тебя очень-очень любит.
Темно-карие детские глаза смотрят в меня.
Я вдруг понимаю, что иногда в жизни происходит то, что невозможно остановить, предотвратить, исправить.
Бог знает, почему Максим и Ольга забираются на крышу дома и прыгают вниз. Нет ответа. Не будет. Судьба. Можно долго обвинять друг друга, можно терзать себя, каждый раз во сне вываливаясь к ним, стоящим на ограждении, за мгновение до падения, только все уже случилось. Дети-чайки улетели, ушли.
Аня прыскает водой мне в лицо.
Я моргаю. Я вижу стол и стены. Ирина Владимировна, словно неживая, белая, сидит напротив. Куда-то пропали огонь и дым.
— Ирина.
Женщина смотрит на меня.
— Вы… — Она внезапно сжимается, стараясь быть меньше, склоняется к столешнице. — Я не знала. Зачем же вы прячете? Простите меня. Простите.
Я молчу. Я легче на половину себя.
Ирина встает, обнимает Аню, быстро повторяет: «Простите» и стремительно выходит в прихожую. Звонко хлопает дверь.
Мы остаемся одни. В кухне необычно светло.
— А почему ты никогда не делишься своей болью со мной? — спрашивает Аня.
— Боюсь, что так ты узнаешь все мои гнусные секреты, — отвечаю я.
Аня смеется и плачет.
— Пожалуйста, дай руку.
— Конечно, — говорю я.
И протягиваю ладонь.
Сергей ЧекмаевНеизбежные на море случайности
С борта экраноплана море всегда выглядит по-другому. Не так, как с прогулочной палубы круизного лайнера или даже с яхтенных вант. Глаза видят легкое волнение, и ноги привычно пружинят, чтобы компенсировать качку, но… Машина невесомо скользит в полутора метрах от поверхности, идет ровно, спокойно, чуть задирая нос во время плавных маневров. По случаю хорошей погоды опущены штормовые экраны, на прогулочной палубе можно даже загорать. И если бы не свистящий на солидной уже, полукрейсерской скорости ветер, от которого приходится то и дело придерживать шлем с камерой, — можно подумать, что сидишь в новомодном VR-кинотеатре с полным погружением. Даже вон соленые брызги на лице не просыхают: отличные спецэффекты, молодцы виртуалыцики!
А волнение, кстати, сегодня почти предельное, еще на полбалла повыше — и «Реголит» бы в рейс не вышел. И океан уже из темно-синего превращается в матово-серый, как всегда бывает на Пацифике перед мощным ураганом. Налетит завтра шквал, океан рассвирепеет, волны полезут за пять, а то и шесть баллов — и встанет на прикол вся «лунная» флотилия. По старой традиции экранопланы проекта «Лунь» называли селенитскими терминами: «Реголит», «Кратер», «Маскон», «Тейя», «Эйткен», и, увы, транспортные версии грозной боевой машины сохранили все недостатки, присущие ударным ракетоносцам. Мореходность не превышает трех баллов, особенно с грузом.
Кирилл мельком подумал, что ему повезло. Конечно, челночные баржи снабженцев ходили на «Реплекс-Аква» в любую погоду, но с недавнего времени, как только «Гринпис» развернул свою блокаду, каждый такой рейс превращался в приключение сомнительного свойства. А подставлять свои блокадные скорлупки под экраноплан они не рискуют, раздавит и фамилии не спросит. Не специально, просто не успеет затормозить. При скорости в сто восемьдесят узлов время реакции у многотонной махины — секунд двадцать как минимум. Луноходом управлять и то проще.
— Любуетесь, пан Ловчий? — прозвучал за спиной знакомый голос. — Рано пока. Они за мысом прячутся, ждут, когда CNN или BBC подвесят свою вертушку. Эти ребята без камер ничего не делают, им же отчитываться надо…
Инспектор Бржиза встал рядом, с опаской потрогал прозрачный обтекатель, словно боялся, что он вот-вот лопнет под силой набегающего воздушного потока. Кирилл осторожно пожал ему лапищу: при первом знакомстве словак едва не раздавил ладонь своей медвежьей хваткой.