И что же получается? Аркадий и Борис Стругацкие показали «описываемое будущее», в котором Железная Стена отделяет «Мир Гуманного Воображения» от «Мира Страха Перед Будущим». Перечитайте, что пишут Стругацкие о мире, который существует за Стеной, какие примеры приводят — и вы увидите современную российскую фантастику!
Фантастику, которая боится будущего.
Фантастика «страха перед будущим» расцвела в России во всей красе. Дешевая беллетристика (хотя по ценам — не такая уж и дешевая), которая носит звонкое имя «фантастика», но таковой не является, потому что ничего не дает ни уму, ни сердцу. Книги про вампиров и зомби, постапокалиптические романы, эпопеи о галактических войнах, многотомные фэнтезийные саги… Вот лицо современной российской фантастики, которая априори не пишет о светлом будущем и о людях, которые хотят такое будущее построить.
Могут ли такие книги чему-нибудь научить — как учили книги советских фантастов? Могут ли они позвать подростка в науку, захочет ли он стать инженером и разрабатывать новые космические двигатели? Видит ли читатель будущее светлым и радостным, в котором хочется жить?
Ответ, думаю, очевиден. «Мир гуманного воображения» оказался слишком хрупок, чтобы противостоять «Миру страха перед будущим», когда разрушили Железную Стену. И все то, от чего оберегала стена, в одно мгновение хлынуло, подобно разрушительным цунами, сметая все на своем пути…
«Мир Гуманного Воображения» погиб.
Поневоле приходит в голову мысль, что не надо было ломать железную стену… и Берлинскую стену тоже не стоило ломать, и «железный занавес» открывать не стоило.
Если бы осталась Стена, мы бы сохраняли свою идентичность. И наша фантастика по-прежнему звала бы на Марс и в далекие галактики. Звала бы не воевать, а работать. Преобразовывать мир. Делать его еще лучше.
Но Стену разрушили — и будущего, к которому хотелось стремиться, не стало.
То будущее, которое предлагают нам современные российские писатели, — в нем не живут, а выживают. Чаще всего — с помощью оружия. И оружие берут в руки чаще всего не для того, чтобы очистить мир от зла и построить на его месте справедливое будущее, — а исключительно для того, чтобы самому занять место под солнцем.
Точь-в-точь так же, как 50 лет назад это происходило в западной фантастике.
Мы разрушили свою идентичность, просто слепо скопировав модели, которые существовали на Западе.
А эти модели не предусматривают светлого будущего. Для них будущее — это продолжение настоящего. В котором ничего не меняется, кроме технологий. Да и технологии служат не развитию человеческого общества, а нацелены на потребление.
И если российская фантастика продолжит существовать в рамках навязанной ей чужой модели, то никогда не наступит ни «Мир Полдня», ни мир «Прекрасного далека».
«Прекрасное далеко! Не будь ко мне жестоко!» — все-таки не случайно в этой песне были такие слова. Фильм «Гостья из будущего» вышел в 1985 году — ГОДУ рубежном, который стал отправной точкой разрушения настоящего и будущего. И, видимо, что-то тревожное уже витало в воздухе, и создателям песни хотелось предупредить нас — всех тех, кто смотрел фильм…
И хотя фильм стал культовым, он не помешал разрушить мир будущего.
«Прекрасное Далеко» стало жестоким — к тем, кто в него верил.
Ко всем нам…
Впрочем, справедливости ради стоит отметить, что не все так мрачно.
Совсем недавно вышли два сборника — «Российская империя 2.0» и «СССР-2061», в которых представлены рассказы и повести современных российских фантастов — как известных, так и начинающих.
В этих сборниках предпринята попытка показать будущее (причем очень близкое — середина нашего века), в котором хотелось бы жить. Но с диаметрально противоположных идеологических позиций.
В первом случае — это будущее, где восстановлена Российская империя, во втором — возрожден Советский Союз. Но и в том и другом сборнике герои произведений заняты не разрушением, а созиданием. Осваивают Арктику и Антарктику, летают в космос, обживают Марс и другие планеты.
То есть, наверное, если поставить такую цель, то можно вернуть современной российской фантастике гуманистическую составляющую, избавить ее от страха перед будущим?
Даже в рамках современной рыночной системы?
Татьяна БеспаловаНашествие павианов
«… И треснул мир напополам, дымит разлом…»
Фантастика появилась в моей жизни в середине восьмидесятых годов минувшего века. Станислав Лем, Кир Булычев и, безусловно стоящие на первом месте Аркадий и Борис Стругацкие.
В 1972 году в романе «Град обреченный» гениальные братья описывали коммунистическое житие как некий эксперимент с неясными целями, неизвестно кем поставленный. Роман был написан в условиях жесточайшей цензуры. Я прочла «Град обреченный» много позже, как раз накануне крушения СССР, однако роман этот без сомнений отношу к числу лучших произведений советской классики, горячим поклонником которой я сделалась со временем, уже в XXI веке. Впрочем, об этом несколько позже.
Ну а в 1972 я была крайне мала, я была дитя. Николай Васильевич Гоголь был тогда моим кумиром, тоже ведь в своем роде фантаст… В середине восьмидесятых годов минувшего века «Град обреченный» читался как жесткий памфлет на «гнилой совок». А потом СССР обрушился, не стало цензуры. Качество издаваемой литературы обрушилось вместе с государством. Нас низвергли в интеллектуальный ад.
Своим творчеством Стругацкие предсказали многое. Ныне им приписывают часть заслуг развала СССР. Справедливы ли такие обвинения? Трудно судить. Однако не вызывает сомнения важное обстоятельство: вместе с «помоями» неактуальной идеологии были выброшены и здоровые, сложившиеся в условиях жесткой цензуры традиции высокой советской литературы. А именно: сдержанность, уважение к читателю, классический русский язык, невозможность манипуляций низменными инстинктами человеков.
Литература в целом и фантастика в особенности во все времена являлась и останется эффективным идеологическим инструментом. Да, фантастика — явление сугубо идеологическое. Без идеи человек не живет. В этом смысле любое искусство может явиться лекарством или ядом. Смотря по обстоятельствам. Кажущаяся легкомысленность фэнтезийного жанра обеспечивает легкое проникновение в умы и вызывает иллюзию «интеллектуального насыщения». Литературный «фастфуд» сметается с магазинных полок наряду с сосисками в тесте и энергетическими напитками, но вреда приносит неизмеримо больше. В настоящее время государственной цензуры практически нет, как нет и самоцензуры у подавляющего большинства авторов. А ведь русский человек привык считать, что раз уж некто поименовал себя писателем и имя разместил на обложке, то все помещенное под ламинированный картон суть «чистая монета» высоких идеалов и бескорыстного вдохновения. Результат действия отравы впечатляет. В настоящее время обилие и легкая доступность самой разноплановой информации, в том числе и литературы, наряду с полной неспособностью большинства индивидов критически анализировать эту информацию превращают ее потребителей в подобие павианов, описанных гениальными братьями в «Граде обреченном». Человечество активно тупеет, в том числе и из-за того, что полки в книжных магазинах забиты низкосортной литературой.
«Бессильные мира сего» для меня стали приобретением 2017 года и произвели не менее глубокое впечатление, чем «Град обреченный» в середине восьмидесятых. Я тут же перечитала последний. Так и есть. Прежнее впечатление не полиняло. Настоящая литература пригодна для читателя любого возраста. Недаром же свои детские книжки мы, как правило, впоследствии перечитываем вместе со взрослеющими детьми. Восприятие «Града обреченного», конечно, изменилось. Хотя бы потому, что ныне и персонажи романа, да и сами авторы много моложе меня самой. Наложенное на опыт прошедших тридцати лет восприятие это приобрело новые оттенки сладчайшего декаданса, ощущения изящества увядания. И в «Граде обреченном», и в «Бессильных мира сего» в присущей настоящей классической литературе манере описаны душевные терзания человеков. И за каждого из них Господь и дьявол борются ежеминутно с рождения и до конца земного бытия. В этом смысле Борис Натанович Стругацкий был полноформатным продолжателем традиций и творческого дуэта, и всей русской классической литературы в целом. Прочтение «Бессильных мира сего» — это долгий, обстоятельный, утешительный разговор с отцом. Бальзам на раны, наставление, пища духа. Уверена, что буду возвращаться к «Бессильным мира сего» снова и снова.
В завершение не могу не упомянуть и «Пирамиду» Леонида Леонова, полностью опровергающую высказанную мною выше идиому о легкости фантазийного жанра. «Пирамиду» читать не просто и порой страшно, как тяжело и страшно плыть в глубокой и бурной воде. Леонид Максимович Леонов стал мировым классиком в условиях жесткой цензуры почившего «совка», а по отмене ее написал лучший, на мой взгляд, роман. «Пирамида» соединила в себе многие литературные жанры, в том числе и фантазийный. Пожалуй, не могу согласиться лишь с предсказаниями гения в части инволюции человеков в некое подобие слабо мыслящих насекомых. Лучше уж павианы, право слово. А мы наденем на них ошейники с бирками.
Или они на нас.
Господа писатели, раз уж нас лишили цензуры, имейте же совесть!
«Пирамида» — прямая попытка дать русским новую идеологию. Полагаю необходимым для любого пишущего человека изучить последний роман Леонида Максимовича Леонова со всей возможной внимательностью. Атеизм, присущий большинству писателей-фантастов советского и постсоветского периодов, обязан уйти в прошлое. Может быть, в силу именно этой причины я не в состоянии читать и тем более работать в жанре научной фантастики. Организм протестует. Тоска. Болею. Я в состоянии «увидеть» вселенную со множеством демонов, вообразивших себя богами. Но мироздание без Бога я не вижу.