В комбезе, доставшемся от Эмили, не холодно, хотя изо рта вылетает клубами пар. Тишь, несмелое чириканье. Роса едва поблескивает, пахнет влажной травой. Времени у меня полчаса, тропка наверх – вот она, от самого лагеря. Туда не выше, чем на мой пятнадцатый этаж пешком, а ведь иногда приходится: у нас такой правдоподобный виртуал, что даже лифт, бывает, ломается.
Мышка и чингачгуки спят. Хорошо, потому что не хочется сейчас расспросов, не хочется, чтобы они, опытные путешественники, наблюдали за моими неловкими шагами по скользкой от утренней влаги тропе. Лагерь остаётся внизу, но удаляется он медленно, а склон кажется вовсе не таким пологим и… бесконечным. Я, наверное, польстила себе, решив, что за полчаса поднимусь, надо было ставить будильник на пораньше. Что ж, придётся быстрее, быстрее…
Перед глазами то и дело тёмные пятна. Воздуха не хватает. Расстегиваю комбез. Снять бы его, да сил нет. И времени.
Только бы успеть.
Рассвета я в своей жизни не видела ещё. За двадцать три года – ни разу. И случись мне две недели назад пересаживаться на «Озёрном» – так и не увидела бы.
Может, он и не стоит того – ненастоящий рассвет.
Холодок по спине иголками. Поднимаю голову. Надо мной, над зелёным склоном холма – ясное небо. В голубой дымке гаснут похожие на бусины звёзды. Проверить бы время, да некогда. Дыхание вырывается шумно, со свистом – это сложнее, чем на пятнадцатый этаж по лестнице! И кажется, что совсем немного осталось, но только поднимаю голову – холм словно подпрыгивает, становится выше. Кажется, он прячет от меня какую-то очень важную тайну.
Быть может, там, за холмом, заканчивается весь привычный мне мир, и начинается совершенно другой, настоящий? С дорогами, по которым хочется ходить, небом, в котором хочется летать?
Или мир просто заканчивается. Сеткой без текстур.
Я слышу только собственное дыхание и вижу лишь влажный склон под ногами. Шаг, шаг, шаг. Тропа уходит вперёд, растворяется в траве. Неужели пришла?
Ветер гладит горячие щёки, вздыхает, будто сожалеет о чём-то. Гул в ушах стихает, я слышу, как шуршит листва и поют птицы, вдыхаю горький запах травы. И только тогда решаюсь поднять голову и посмотреть.
Магда на экране наблюдения за реальностью плавает в прозрачной жидкости, будто консерва в стеклянной банке. И уже очень давно ждёт пробуждения.
– Служба связи с реальностью, – пищит в микрофон Мышка. – Чем могу помочь?
Раньше я мечтала, чтобы День Пробуждения наступил поскорее. Чтобы ногами вот этой Магды с экрана пройти по настоящей земле, чтобы её глазами увидеть настоящее небо.
Но Магда с экрана спала. И я спала вместе с ней.
Не знаю, проснётся ли она когда-нибудь. Но я, кажется, проснулась.
И так ли важно, живу я по-настоящему или только приснилась этой, другой Магде?
– Это какой-то вирус, – заключает Линна, узнав, где я была на выходных. – Сначала Эмили, потом ты… не могут быть такие глюки у обеих сразу! Слушай, а помнишь того Иво? Эмили от него тащилась, да и ты с ним встречалась как раз перед тем, как его раскрыли. По-думай, а не мог он вас заразить? Может, нужно в службу поддержки обратиться?
– А может, сходишь тоже? Хоть раз?
– Ну тебя! Я что, похожа на глючную? – И вздыхает: – Подумай о реальности, Магда. Подумай о реальности!
За стол Эмили посадили другую красавицу, брюнетку с пышным бюстом, и Мышка теперь занимает стол недалеко от меня. Я слышу, как она разговаривает с клиентами: робким, тоненьким голоском. Этот писк раздражает, но она оборачивается. И мы улыбаемся друг другу. Мы знаем, что там, за холмом!
– Ваш заказ оформлен, спасибо за звонок. – И Мышка радостно сообщает очередному заказчику: – Мы заботимся о вашем реальном будущем!
Николай Немытов. Аксолотль
– Помнишь меня, старик?
Бродяга испуганно отшатнулся.
– Кто ты?
«Путь отступления: проулок IJ64-18, технический коллектор POL7-578…»
Неизвестный распахнул куртку.
– Н-нет… Я не помню ни одного из вас.
«…трап BVC789-5».
– Тебе привет от Сти́хио Томсона!
– Я не помню. Не помню никого, – затараторил бродяга.
– Так вспомни! – Ладонь сжалась в кулак, похожий на угловатый камень.
«Внимание! Противник опередит ваши действия! Примените оружие! Вероятность поражения противника – 12 %! Выполните требования противника!»
Глаза старика замерцали.
– О! О, да! Есть – файлы некоего Сти́хио Томсона сохранились. В корзине данных.
– Я дал ему свободу и жизнь, – оправдывался старик. – Он даже не испугался.
Незнакомец усмехнулся – левая часть лица осталась неподвижной. Кривой рубец пересекал её от виска до скулы.
– Он не мог испугаться. Для Сти́хи это было нечто новое и интересное.
Для Сти́хи это было нечто новое и интересное. Неопрятный старик: грязный кожаный плащ в дырах вытерт в плечах и на локтях; капюшон в рыжих потёках. Правая рука, лишённая безымянного пальца, держит гнутый стальной прут-посох. Светодиодные глазные импланты разноцветными светящимися шариками свисают с его навершия.
– Здравствуй, малыш. – Приятный голос, похожий на голос Вечерней Сказки. – Я смотрю, ты храбрый малыш. – Горящие оранжевым светом глаза сузились. Из капюшона дохнуло смрадом.
Но чего бояться? Лаудра – сказочная ведьма – пожалуй, пострашней. Она может прятаться и жить под диванами и кроватями. Например, кроватью Сти́хио. А бродяга жил на улице. Ему не проникнуть в дом семьи Томсонов. Папа его даже на порог не пустит. Возьмёт любимую бейсбольную биту: «Урод, тебе здесь не место!» Так говорит герой Лакки Хенкс.
– Могу ли я узнать имя столь храброго парня? – Левая рука старика белая с синими жилками и жёсткими чёрными волосками. Узловатые пальцы коснулись плеча. Сти́хио не дрогнул.
– Я – Сти́хио Томсон, – ответил он.
– О! – В возгласе бродяги звучало уважение. – Неужели! – Тёмные зрачки замерцали. – О, да! Сти́хио Томсон.
– Вы меня знаете? Я сын Черри Томсона и Шер Томсон. Мой папа…
– О, да! – вновь воскликнул старик. – Я знаю, кто твои родители.
– Сти́хио! – окликнули мальчика с шумной улицы города.
– Это папа. – Шёпотом произнёс Сти́хио.
– О, да! Папа. – Мерцание прекратилось. Старик улыбнулся. Нос и рот бродяги скрывал засаленный платок, но мальчик догадался по оранжевым глазам – бродяга улыбается.
– Сти́хио! – Голос отца стал строже.
Черри Томсон стоял на освещённой улице, стараясь рассмотреть в толпе прохожих сына. Отец и представить не мог, что его отпрыск свернул в тёмный технический проулок. А Сти́хио стоял буквально в трёх шагах.
Тёти в леопардовой шубе рядом с папой уже не было. Она наконец поняла: задерживать Черри Томсона – нарушать семейный уклад семьи. Конечно, она убежала, пока её не арестовала полиция нравов. А ещё лучше – Служба контроля.
Мальчик шагнул к отцу. Белые пальцы старика сжали его плечо.
– Постой, Сти́хио. Не торопись.
– Но папа накажет меня.
– Сегодня папу самого могут наказать, ведь он поступил неправильно. – Оранжевые глаза хитро прищурились. – У тебя есть несколько минут свободы.
– Тогда получится, что и я нарушаю правила. – Голос Сти́хио дрогнул. – Нарушать правила нехорошо.
– Точно! – Капюшон качнулся – старик кивнул. – Это нехорошо. Но это забавно! Если бы мистер Томсон не изменил укладу, мы бы с тобой не встретились и не поговорили. Я не узнал бы такого храброго малого, как Сти́хио Томсон!
А сам старик не нарушает ли правила, как тётя в леопардовой шубе? Ведь бродяга задерживает Сти́хио, вторгается в уклад семьи. Однако невежливо задавать такие вопросы старшему.
– Ах, малыш. – Бродяга вздохнул, оранжевые глаза стали грустными. – Правила – замечательная вещь. Они дают тебе бессмертие. Только ты слишком живой, чтобы жить по правилам.
Стариковская рука на плече Сти́хио задрожала. Бродяга ссутулился, словно его скрутил спазм, пошатнулся.
– Вам плохо, мистер? – вопрос по правилам и укладу семьи Томсон.
На миг ему показалось – синие вены на белой руке бродяги вспухли. Что-то кольнуло в плечо. Легонько. Стихи даже не охнул от боли.
Старик тут же выпрямился.
– Нет, Сти́хио, со мной всё хорошо. На миг нахлынули грустные воспоминания, но они уже улетучились. – Он махнул белой рукой в воздухе. – Фьють! И улетели, словно туман.
Он снова улыбнулся мальчику.
– Ступай, Сти́хио. Ступай. Папа тебя зовёт.
Бродяга отступил вглубь технического проулка.
– Сти́хио!
Мальчик обернулся на окрик. Черри Томсон поднял руку с коммуникатором. Поисковая программа быстро найдёт непослушного сына.
– Мистер… – окликнул старика Сти́хио.
В проулке уже никого не было. На секунду померещилось белое пятно – рука бродяги или сгусток пара – непонятно.
Стихи вздохнул: странно всё.
– Папа! Привет!
– Папа! Привет!
Старик дрогнул. Обернулся. В проёме техпроулка – часть ярко освещённой улицы. Мальчик лет пяти бросился навстречу отцу. Радости нет предела. Почти жизнь… Согласно укладу их семьи и Кодексу Дэдройта.
– Значит, в тот момент Черри Томсона проверяла полиция нравов? – спросил старик.
– Да. Томсоны хотели начать новую жизнь, – усмехнулся Неизвестный. – И чтобы новый уклад семьи Томсонов не вышел за рамки Кодекса города, их проверял семейный инспектор полиции нравов Белтар Морозли.
Инспектор полиции нравов Белтар Морозли, заложив руки за голову, потянулся всем телом и широко зевнул. Усталость накатывала внезапно. Вдруг ни с того ни с сего. Движения становились вялыми, глаза слипались. Лень было шевельнуть рукой или ногой. А про зевоту нечего и говорить! Вой вырывался из широко раскрытого рта, пугая рядовых полисменов и коллег. Не хочется об этом думать, однако… генштамм нуждался в корректировке. Хотя, с другой стороны… в усталости есть нечто приятное. Возможно, это проявление новой ступени свободы. Думать так – неслыханная дерзость! И всё же. Корректоры Службы контроля не всегда объявляют решения. Иногда они ненавязчиво даруют инспекторам степени за… Ну, скажем так: за заслуги перед Дэдройтом.