Мысль тешила самолюбие Белтара. Каждое утро индикатор медунификатора подтверждал его правоту – шкала общего состояния организма горела зелёным светом, а значит, усталости быть не может и её проявление – лишь новая привычка, новая ступень свободы. Спасибо Кодексу Дэдройта. Сколько можно носиться по перенаселённому городу? Неделями вычислять незаконных модификантов, нарушителей семейных укладов и прочая. Конечно, территория жилых районов мало-помалу сокращается – оборудование и жилища ветшают. Но на долю Белтара Морозли ещё хватит работы. Ох как хватит!
Два года он на должности инспектора и… новая свобода. Признак повышения в должности. Вот сейчас откроется дверь. Войдут агенты СК…
Белтар потянулся, широко раскрыв рот… Не вовремя. Дверь кабинета раскрылась. Накаркал! Сладостный вой застрял в горле.
– Хай, Балтазар!
Она вошла… Впорхнула в кабинет. Леопардовая шубка нараспашку, волосы – золотой блондин – летящим крылом, ножка в высоком сапожке обнажилась до колена в разрезе алого платья. Живой идеал мужских мечт. Или мечтов? Морозли закашлялся – слюна попала в горло.
– Что такое, Балтамир? – Она опёрлась на стол: глубокое декольте, золото волос, нежный овал лица, синие глаза насмешливы, алый рот улыбается.
Тяжёлый комок застрял в груди инспектора. Морозли захрипел. Она потянулась через стол – пахучие волосы коснулись лица Белтара, – стукнула ладонью по спине.
– Так лучше?
– Да, – просипел инспектор.
Несколько глотков остывшего кофе, и ком провалился.
– Господи, Анабель! Я же для тебя повесил на двери табличку: «Стучать три раза!»
– Да?! – Она села в кресло напротив – само удивление, – равнодушно отмахнулась: – Не заметила.
– Да! Только для тебя! – Белтар играл рассерженного.
Он ткнул пальцем в дверь, как в обвинительный акт:
– Остальные – нормальные люди – стучатся.
– Нормальные люди? Этих похотливых кобелей ты называешь нормальными людьми? – Анабель выставила вперёд челюсть. – Какой отменный задок. – Голос детектива Маккарена. – Так и впился бы в него. – Она тут же скривила рот, посмотрела на Белтара сонным взглядом. – Впиться, – прогундосила как сержант Томензи, – клыками. Ам!
– Всё! Хватит! – Морозли поднял руки – Анабель может кривляться долго. – Достаточно.
Девушка показала ему язык. Потупив взор, принялась теребить край шубы, то ероша мех, то приглаживая его, то собирая невидимые соринки.
– И ещё, – наставительно продолжил инспектор. – Моё имя – Белтар. Ни Балтазар, ни Балтамир или как-то иначе. Я – Белтар Морозли. Ясно?
Анабель не отвлеклась от своего занятия.
– Вот и замечательно, – продолжил он. – Перейдём к делу. Осведомитель-провокатор Анабель Монро, докладывайте!
Кодовая фраза изменила девушку. Она выпрямила спину, словно прилежная ученица, положила руки на колени. Гримаса недовольства уступила место сосредоточенному спокойствию.
– Проверяемый – Черри Томсон. Проверка на отклонения от допустимых правил, – деловым тоном начала Анабель. – Метод – случайное столкновение на улице и флирт.
Морозли кивал в такт её словам.
«Подключение к спецсети Лайфнета!»
На мониторе появилась видеозапись: проверяемый объект любезничал с осведомителем-провокатором. Инспектор приблизил лицо Черри Томсона – объект внешне был вполне спокоен. По нижнему краю изображения – бегущая строка общего состояния организма Томсона, его реакция. Зелёными пиками на экране – детектор лжи.
– Отмороженный ты, что ли? – вздохнул Белтар. С трудом сдержал зевоту.
Анабель вела беседу не более пяти минут – нарушение уклада в допустимых пределах. Морозли ощутил жар в… Флирт агента взволновал его. Мягко говоря. Черри Томсону – хоть бы хны. Старый отморозок. Кодекс Дэдройта совсем свихнул ему мозги. Таким можно разрешать переселение – изменения в домашнем укладе – хоть каждый месяц. Даже без проверки. Выдать карт-бланш – и ко всем чертям…
Белтар открыл новое окно – личные данные Томсонов. Там что-то было связано с автокатастрофой… Ага! Вот… Жена Черри Томсона с шестилетним сыном. Автокатастрофа. Ранения, несовместимые с жизнью… Предложение лаборатории «Генмоди́фикал»… Дальше и так понятно: спецы лаборатории поговорили с отцом. Сочувствие посторонних людей попало в цель. Убитый горем отец согласился на генкоррекцию.
Морозли прикинул в уме. Невольно присвистнул – триста сорок шесть лет! Этот парень точно отмороженный, и Анабель только зря потратила время.
Выдать карт-бланш – и ко всем…
– Этот парень был отмороженный, и Анабель только зря потратила время. Кодекс Дэдройта стал жёсткой программой для Черри и Шер Томсонов, – продолжал Неизвестный. – Даже если бы осведомитель-провокатор накинулась на него с поцелуями, Черри – не поддался бы. Его бы парализовало.
– А Сти́хио?.. – спросил старик.
– Он все триста лет оставался любопытным мальчиком. Потому Сти́хио умер.
Сти́хио умер. Он лежал в своей кровати под одеялом, светодиодные звёзды на потолке и стенах заливали комнату мягким ровным светом. А Сти́хио не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, и потому он решил, что умер. Когда-то давно, очень-очень давно, ему довелось видеть умирающую старуху. Она брела по улице, тяжело опираясь на трость, и кричала хриплым дребезжащим голосом, что умирает последний человек. Старуха пугала случайных прохожих, хватая их за рукава, и рассказывала о смерти. Сти́хио помнит её безумные белёсые глаза.
Папа объяснил, что ненормальная женщина очень несчастная, что она отказалась от модификации и теперь умирает.
Сти́хио спросил: как это – умереть? Черри Томсон с грустью посмотрел на сына.
– Давай не будем об этом говорить, хорошо? Это очень печальная тема.
Сти́хио кивнул – ему очень не понравилась грусть в глазах папы.
– Отлично, Сти́хио, просто отлично.
Но Сти́хио всё же оглянулся, когда они с папой неспешно уходили прочь от старухи. Несчастная неподвижно лежала на тротуаре, на боку, рядом валялась трость. Седые растрёпанные волосы скрывали правую часть лица, левый открытый глаз удивлённо смотрел вслед Томсонам.
– Кончено, – сказал один дядя, прижав пальцы к горлу старухи. – Умерла.
Теперь умер Сти́хио. Ему вдруг стало жалко папу с мамой – утром они найдут сына неподвижным и, согласно укладу семьи, очень опечалятся. Стало жалко соседскую девочку Энн-Мари – кто скажет ей, что платье в синюю клетку, с белыми кружевными оборками – лучший её наряд, и кто поцелует Энн-Мари, в их тайном месте под ветвями плакучей акации?
Сти́хио стало жалко себя – теперь он целую вечность, должно быть, будет лежать неподвижный, глядя на голубые звёзды потолка, не пойдёт в школу, не будет бегать с приятелями в Иллюзион. Очень скучно лежать, глядя на звёзды, даже на такие красивые. А как же Лайфнет? Сти́хио попробовал подключится к городской сети и не смог. Горючая слеза скатилась по скуле.
– Привет, храбрый малыш Сти́хио. – Бродяга появился из ниоткуда, словно чародей Вечерней Сказки. – О-о! Мой дорогой друг, не надо плакать. Ты, верно, по-думал, что умер, и тебе стало грустно? – Оранжевые глаза прищурились – старик улыбался. – Вовсе нет! Тебе немножко нездоровится, но это скоро пройдёт.
Он присел на край кровати, засунул правую искалеченную руку под подушку, приподнял голову Сти́хио. В левой белой руке появилась фляга.
– Вот очень хорошее лекарство. Глотни немного и ты сразу будешь здоров, – заверил бродяга. – Честно-честно. Ну, давай же. Один глоточек. Вот-вот. Молодец, храбрый Сти́хио.
Горячая волна прошла по пищеводу и взорвалась в груди. Слёзы хлынули из глаз мальчика. Тугая тяжёлая пружина сжалась в груди, тонкие иголочки ударили в руки и ноги.
Сти́хио содрогнулся всем телом, и старику пришлось придержать его, чтобы не упал с кровати.
Сти́хио покрылся испариной. Это напугало больше, чем смерть. Он не помнил, чтобы когда-нибудь кожа покрывалась водой.
– Мама! Мамочка!
Он кричал изо всех сил, надрывая горло, звал единственное существо, способное отогнать страх, снять жар тела, прогнать жуткого старика. Тщетно… Ни звука не вырвалось из распахнутого рта, словно всё происходило не на самом деле, словно кошмарный сон пришёл к Сти́хио Томсону и накрыл чёрным одеялом, из-под которого не вырваться.
Мальчик обессилел, надорванные связки болели, но и жар в теле стал спадать.
– Ну вот, Сти́хио, – пробормотал бродяга, облегчёно вздохнув, – вот всё и кончилось. Теперь ты будешь расти. Расти сильным и умным.
Приятное тепло охватило Сти́хио, будто он опустился в ванну с тёплой водой. Сти́хио погружался в сон. Сон, не навеянный Лайфнетом. Первый настоящий сон, в котором он увидел давно забытую картину, почувствовал давно забытое ощущение материнской ласки, вспомнил нежность маминой ладони. Когда-то давно, очень давно…
– Хорошо, очень хорошо, – шептал старик, прикрывая мальчика одеялом. – Спи, Сти́хио, спи. Пусть тебе приснится сон. Замечательный сон. – Он склонился над уснувшим и прошептал: – Сон о Живом острове.
– Сон о Живом острове, – с горечью в голосе произнёс Неизвестный.
Лампа аварийного освещения техпроулка светила ему в спину. Старик не видел лицо его. Он чувствовал гнев его.
– Я выполняю предначертанное мне, – промямлил бродяга. – Я… дарю… дарил вам сердца и жизнь. Скажи! – Он в мольбе прижал руки к груди. – Разве плохо расти и развиваться…
Разве плохо расти и развиваться? Плохо. Ты остаёшься один.
Вчера. Энн-Мари плакала и кричала, обвиняя его в измене. Маленькая глупая девочка в синем клетчатом платье. Сти́хио впервые прислушался к себе. Он удивлялся разительной перемене чувств: ещё вчера он следовал за любимой девочкой, исполняя все её капризы и желания, – ведь у них маленькая любовь друг к другу. А теперь ему просто жаль её слёз. Осталось только гадкое чувство обмана – какая может быть любовь в шесть лет? Да, он нарушил уклад своей семьи и семьи Скоттов, но что это за уклад, если установленные им чувства лживы.
Сегодня.