Эх, вот бы жить тогда!
Проголодавшись, они делят домашнюю снедь. Юноша всегда приносит ломти мягкого сыра, чёрствый, пропитанный мёдом хлеб и горсть фруктов – свежих или сушёных. Она – полоски вяленой рыбы и солёную икру. Нагретая солнцем родниковая вода отдаёт мятой и пьянит молодым вином. Горластые чайки, осмелев, хватают еду с расстеленного платка.
В сапфировой вышине клубятся облака.
– Глянь, глянь! – Алекс хватает её за руку и указывает на заслонившую солнце тень. – Небесная медуза!
Они заходятся смехом. Юноша не спешит выпускать её пальцы, прохладные и нежные после обжигающего песка, и она замирает в сладком томлении.
«Если бы так было всегда!» – думает она, губкой впитывая грубоватую ласку. Солнце неумолимо приближает разлуку, но так легко притвориться, что впереди вся жизнь.
Замечтавшись, она смотрит на волны, и не сразу понимает, что угодила в плен загорелых рук. Дыхание Алекса ласкает кожу, а губы щекочут, словно маленькие рыбки. Зажмурившись, забыв дышать, она поворачивает голову, и от первого поцелуя обрывается сердце.
Тёплая рука юноши касается её плеча. Затем, не встретив отпора, ползёт выше и вздрагивает, будто обжёгшись о нитку перлов.
Незаметно для себя она хмурится. В детстве мама баюкала её сказаниями, древними, как само море. «Перлы, – говорила она, – родились из слёз морских дев. Поэтому они так ценны». Она недоверчиво щурила глазёнки. Все знают, что перлы достают из ракушек, и чем крупнее ракушка, тем больше в ней блестящих сгустков. Как же слёзы туда попали? Неужели ракушки глотают морских дев? Помнится, она долго боялась прикасаться к шершавым створкам глубинных исполинов…
Нет, Алекс точно на перлы засмотрелся! Дались они ему! Зачем, когда она рядом?!
Надкушенное яблоко выпадает из ослабевших пальцев и катится по песку. Смущённая, взволнованная, она вскакивает, а потом бежит к воде.
Юноша, пропустив лишь вздох, несётся следом.
Юркнув между камнями, она налетает на поджидающую её мать. Следом, вздымая брызги, выбегает Алекс, и улыбка гаснет на его смуглом лице.
Мать скрещивает руки на груди.
– Что скажешь в оправдание, мой шустрый малёк?..
…Жидкое зеркало воды разбилось, сомкнулось над головой. Здесь, под всхлипы выходящего из регулятора воздуха, теряло смысл всё, что ценилось на поверхности.
Море занимало Миру с детства. Пока сверстницы лепили куличики из песка и ловили панамками медуз, она просиживала на берегу, околдованная игрой волн. Как величайшие сокровища, лелеяла влажные, будто лакированные, ракушки, клешни крабов и цветные камешки.
В пять лет она поверяла морю детские секреты. Спустя тридцать приняла как должное, что оно в ответ делится своими.
Она верила, что тайна, открытая эхом войны, дожидалась именно её. На каждого Альстема найдётся свой «Святой Михаил»[7], на каждого Годдио – свой Гераклион[8].
Глянув на таймер, Волчица едва не присвистнула. Время под водой ускоряло ход. Она почти двадцать минут исследовала намеченный участок – камни в буро-зелёной бахроме водорослей и песчаные проплешины. Ничего не привлекло внимания…
Стоп!
Край глаза уловил стремительное движение. Кроме археологов, в бухте никого. Значит, Костю Шиловского, вопреки плану работ, понесло на другой участок. Мог хоть в первое погружение сделать вид, что работает в команде!
Волчица повернулась и недоумённо выдохнула. Шиловского рядом не было; его силуэт смутно просматривался там, где и должно, – на южном участке.
Значит, показалось.
Среди водорослей мелькнул светлый блик. Обломок мрамора с ладонь размером. Положив рядом нож для сравнения, Мира сфотографировала находку, а затем поднесла к глазам.
Процеженный водой солнечный свет расписал камень охрой и тусклой зеленью. Но на самом деле этот кусок барельефа, как и находки пропавшего дайвера, белее снега. Даже через взвесь видно, что его пощадили водоросли и морские жёлуди. Под слоем песка и глины мрамор мог храниться веками, и если бы не взрыв…
Находка исчезла в сумке. Археологи на верном пути; чем ближе к месту взрыва, тем чаще встречались обломки.
Вскоре подплыл Шиловский, согнул указательный палец в немом вопросе. Мира коснулась притороченной к груди сумки, а потом развела руками – мол, кое-что нашла, а объекта как не было, так и нет. Напарник кивнул.
Они не надеялись обнаружить барельеф с первого захода. На территории чуть не в три гектара так повезти не могло. Однако и без находок Шестопалова видно, что все фрагменты – части одного целого.
Шиловский ткнул себя в грудь, повёл рукой налево: «Плыву туда». И исчез, не дожидаясь ответа.
Стайка хамсы – тёмная на фоне песка и серебристая над водорослями – прянула от человеческой тени под защиту камней. Там, в карликовых джунглях цистозиры, прятался другой обломок, крупнее прежних. Мира с трудом вырвала его из объятий моря.
Компьютер дал знать, что воздуха в баллонах осталось минут на десять.
Напарник выплыл навстречу, и Мира, упрятав находку вместе с илом и водорослями в сумку, подняла большой палец: «Всплываем!»
На берег они вышли одновременно. Погода портилась; волны бросались вдогонку, норовя затащить обратно. За мысом, придавая пейзажу элемент сюра, из воды вороньими гнёздами на ходулях торчали рыбацкие вышки. Забыв, что снаряжение без голосовой связи, Шиловский что-то говорил, рубя ладонью воздух.
Мира выплюнула регулятор и уронила на песок разгрузку. Затем стащила маску, встопорщив коротко остриженные волосы.
Остальной зверинец навстречу не торопился. Вниманием археологов завладели два незнакомых парня. У одного на шее висели ласты. Другой, как пьяный регулировщик, помахивал трубкой.
«Мать твоя каракатица…» – завела глаза Волчица.
Посейдон усмехнулся наперснице с вымпела на палатке: «Ну, заглянули отдыхающие. Первый раз, что ли? Любопытно ведь, что из воды достают. А наблюдать за работой других – рыбой не корми. Тебе ли не знать, девочка?»
Обычно весть о подводных экспедициях «Посейдона» молниеносно облетала побережье. Не то телепатически, не то голубиной почтой. Зеваки приходили к лагерю и – хорошо, если издалека! – следили за археологами. Порой «контакты» с общественностью отнимали уйму рабочего, пригодного для погружений времени. А сколько нервов…
Рядом с кряжистым, точно деревянное идолище, бритым Толей Зыкиным Санька Тихонов смотрелся едва не комично. Футболка с принтом «Посейдона» болталась на нём как на вешалке. Тихоня и по жизни, он не рвался налаживать контакты. Сидел себе в сторонке возле мешка собранного на пляже мусора и кормил хлебом наглющих чаек.
Подкидывая и ловя подводный нож, Мира пошла к гостям. Те как-то резко сдали назад, распрощались и, оглядываясь, двинулись в сторону Трезубца.
Пару лет назад, случайно взглянув на изборождённый ливнями мыс, Волчица увидела в игре теней фигуру Посейдона, который, опершись на трезубец, вздымался над бухтой. Коллеги же, сколько ни таращились, никого не увидели. Возможно, сыграло положение солнца, возможно – точка обзора. А возможно, бог морей почтил вниманием только начальницу экспедиции. Название «Трезубец», однако, прижилось.
Зыкин проводил парней внимательным взглядом:
– Прикинь, Славик! Не успел, эт самое, отвернуться, а эти ластоногие мусор потрошат. Находки, говорят, хотим посмотреть.
– Показал? – Мира облизала губы.
Как обычно, после дыхания ртом её голос волнительно сел. Взяв с лежака ещё не успевшую нагреться минеральную воду, она сделала несколько глотков.
– А то! Все створки от мидий… Я, чтобы не светить, аккумы к тебе перенёс. И гаджеты… А вы нашли чего?
Зыкин, за обстоятельность прозванный Наф-Нафом, ведал снабжением экспедиции. Море он не любил и за пять лет в «Посейдоне» погрузился всего раз – насобирать мидий. Однако работой коллег всегда интересовался, а достижениями – искренне, немного по-детски, гордился.
Мира привычно отстегнула сумку.
– У меня два куска. Плюс ручка амфоры. У Кости тоже что-то…
Среди палаток заиграла «Семь сорок», ускоряясь на каждом витке. Вскоре появился Тихонов.
– Т-твоя Кошмарочка тре-е-езвонит и тре-е-езвонит! – известил он Шиловского. – Га-а-аварит, па-а-акупателей на тачку нашла. Ты что, бэ-э-эху толкаешь?
– Во-первых, Кошарочка! – Костя вырвал телефон у него из рук. – А во-вторых, ты какого чёрта его хватаешь?
– Д-да я…
– Я, я, козы хвост оторвал! – передразнил Шиловский и, на ходу избавляясь от ласт, пошёл вдоль берега. – Кать, во-первых, я же сказал, что сам позвоню! Тут связь плохая… Что? Что-о-о?.. Ты совсем рехнулась, нет?
Тихонов растерянно глянул на Миру, затем – на ждущих подкормки чаек.
– А вдруг что важное? – волнуясь, он переставал заикаться. – Потом ведь с потрохами сожрёт… – И он весьма похоже передразнил: – А во-вторых, ты какого чёрта трубку не взял?
Зыкин провёл ладонью по затылку. В экспедиции он брился наголо, и к новому облику привыкал не сразу.
– Не видишь – любовь у человека!
– От такой любви и па-а-амереть недолго…
– Помрёт – уволю! – пообещала Волчица. – С такой характеристикой, что и в засолочный цех не возьмут.
Шиловский прибился к «Посейдону» ещё при Украине. Единственный сын успешного бизнесмена, он мечтал найти если не Атлантиду, то «Армению»[9]. Отсутствие исторического образования его не смущало. Всех тонкостей сделки Шиловского-старшего с прежним руководством никто не знал. Только в один прекрасный день нового технаря[10] зачислили в штат, а Центр подводных исследований получил катамаран и современное подводное снаряжение.
Всяких протеже «Посейдон» не жаловал, но Волчица пресекла ропот коллег. Рано или поздно либо у папочки иссякнут деньги, либо сыночку наскучит игра в Индиану Джонса. А так хоть снарягу не за свои покупать.