Волчица нехотя заменила «призраков» «признаками». Сохраняя правку, снова навострила уши. В соседней палатке с присвистом храпел Зыкин. Его не то что шорохами, канонадой не разбудить. Фыркнув – что-то нервишки резвятся! – Мира вернулась к работе.
…определение приоритетных мест дальнейших исследований с целью выявления новых объектов подводного культурного наследия, а также наблюдение и надзор за открытыми ранее объектами. Последние меры необходимы в связи с разрушением подводной части памятников, которое происходит как вследствие действия факторов естественного происхождения (ветровая, водная, химическая эрозия), так и вследствие потустороннего влияния…
Под недовольные крики чаек Мира вполглаза просмотрела написанное. Моргнула и заменила «потустороннее» влияние «антропогенным».
Обычно бóльшую часть отчёта она составляла во время экспедиции. Благо атмосфера располагала и хватало времени. Но в этот раз мысли были далеки от задач археологического сезона семнадцатого года. Всего третья страница, а подсознание уже потусторонне шутить изволило…
Стоп!
По спине точно сквозняком потянуло.
В тамбуре палатки кто-то завозился, забормотал, сбиваясь на шёпот. Казалось, звуки не принадлежат существу из плоти и крови.
Волчица сохранила файл.
Неужели дежурный, тритон его побери, уснул и проворонил очередного любителя сувениров и острых ощущений?
Этой ночью дежурил Шиловский. Вечером он так извинялся, так преданно заглядывал в глаза и рвался искупить проступок, что ему дали шанс. Обычно в «ночное» шли двое, но сейчас лагерь далеко от посёлков, в бухте с крутыми склонами. Одного человека для бдения достаточно…
Достаточно ли?
Некстати вспомнилось прошлогоднее «Дело Митридата». В блоге верно подметили. Тогда тоже были Такиль, июль, четвёрка археологов… Точнее, четвёрка грабителей – вожак по кличке Митридат и подельники. Их нашли быстро, через два дня. Тех, кто их убил, ищут до сих пор.
За перегородкой что-то упало. Пришлось отодвинуть ноутбук и взять фонарь.
«Жаль, грузы в тамбуре!» – Мира сдержала смешок. Свинцовые брикеты казались средством на все случаи жизни – и орехи колоть, и погружаться, и гостей встречать.
Выскользнув из-под тонкого одеяла, она подобралась к выходу. Отдёрнула москитную сетку, высунулась в тамбур и включила фонарь. Луч будто прошил сидящего на корточках человека. Померещилось, что сквозь него видна стена палатки. Незваный гость заслонился ладонью.
– Костя? – удивилась Волчица.
Глаза горюшка «Посейдона» казались тусклыми, словно запылённые стёкла. Он открыл рот, исторгнув пузырь слюны. Нереальность происходящего не испугала Миру, а позабавила. Будто продолжение сна, когда знаешь, что в любой момент можешь проснуться…
Только не знаешь, проснулась ли на самом деле.
Костя опустился на четвереньки и заполз в палатку.
– Мирослава, я не могу с ней… – пожаловался он. – Я пытался, но не могу, и всё! Она тянет меня, понимаешь? Как пойманную рыбу. Ослабит леску, даст передышку… и сно-о-ова…
Его роман с Кошарочкой развивался непросто, но сочувствия не вызывал. Шиловский никогда не искал лёгких путей. Всему – отношениям в том числе – следовало бурлить и пениться. Подружка выискалась под стать, и будь она другой, он зачах бы со скуки.
– Встань, попрыгай, и всё пройдёт, – посоветовала Мира. – В первый раз, что ли?
Ответом был беззвучный смех.
– Во-первых, тебе не понять! Ты же не… – Внезапная мысль оборвала бессвязные излияния. – Нет… Ты же ничего, кроме моря, не видишь! Если кто и поймёт, то ты… Она как море, ясно? Не знаешь, что выкинет. А не знаешь – не приготовишься. Подумаешь одно, а она – р-р-раз! – и всё вверх тормашками…
Утомлённый Шиловский отвернулся, обнял надувную подушку начальницы и тотчас уснул.
Ощущая на губах горячую влагу, Мира с фонарём наперевес выбралась наружу.
– У меня в палатке Костя, – растолкав коллег, сказала она.
– А что он та-а-ам?..
– Он там спит.
– Напился, друг сердечный? – Зыкин спросонья был сама доброта.
– Перегара нет… – забывшись, Мира зевнула и прижала пальцы к губам. – Но от этой своей любови он вот-вот окочурится. И хорошо, если нас рикошетом не зацепит. Сань, твоё дежурство следующее? Присмотри за ним. Утром решим, что делать.
– Выгнать, эт самое, и вся недолга…
– Ща-а-ас! – зевнув, Тихонов потянул из-под головы белую футболку, опрокинул на неё стакан кофе, разглядел пятно и заворчал: – Шеф не выгонит. Они с Костяем пра-а-айсы на «ГНОМов»[11] сма-а-атрели…
Повесив футболку на плечо, он влез в сандалеты и ушёл, звеня пряжками.
«Утро вечера мудренее», – подумала Мира, устраиваясь на кухонном лежаке. Сон к ней не торопился. Стоило смежить веки, как мерещилось, что кто-то бродит по лагерю, выжидая момент, чтобы подкрасться и…
В третий раз открыв глаза от этой чертовщины – и, само собой, никого не увидев – Волчица вспомнила про отчёт. Ноут, однако, остался в палатке, а лицезреть Шиловского не тянуло. Будущее «Посейдона», мать его каракатица, жемчуг перед свиньями…
Жемчужина! Миру словно подбросило.
Под громовые раскаты – ничем Зыкина не пронять! – она спустилась к навесу и открыла карман гидрокостюма. Жемчужина скользнула в ладонь. Гладкая, прохладная, словно мерцающая в лунном свете, она авансом примирила со всеми неурядицами.
Сунув её в кармашек шорт, Мира вернулась на свою сиротскую постель. И сама не заметила, как уснула.
– Славик! Славик, хорош дрыхнуть!
В зябкости рассвета Волчица вскочила, едва не перевернув лежак.
Утром спустился ливень, изукрасил песок кляксами. Под гипнотические тамтамы капель спалось сладко и без сновидений. Низкие лохматые облака всё ещё висели над бухтой, точно небо собиралось всласть поплакать. Волны облизывали берег, оставляя пенистый след.
Прогноз пресс-секретаря «Посейдона» сбылся с точностью до наоборот. Иногда и с цыганкой бывает обманка.
Из палатки Миры высунулась голова Зыкина:
– Славик! Аптечку!
Началось в колхозе утро! Остатки сна из Волчицы точно ветром выдуло.
Поперёк тамбура лежал Санька. От залившей половину лица крови парень выглядел клоуном из фильмов ужасов. Увидев начальницу, он криво улыбнулся:
– Мир, я в порядке…
– Да не дёргайся же! В порядке он… Славик, у нас проблема.
Виски Миры заломило, словно голову разбили именно ей. Отдав аптечку, она села на горку грузов и прижала ко лбу свинцовый брикет.
– Дай угадаю! – предложила она, впитывая кожей прохладу. – Снова Костя?
Санька прикрыл глаза. Мертвенно-бледный, под цвет линялой жёлтой футболки, он тщился скрыть слабость. Зыкин принялся бинтовать его лоб, и на повязке расплылось красное пятно.
– Я думал, он уснул… Сидел на берегу, заглядывал к нему время от… Потом дождь начался, я вернулся. А па-а-атом…
– А потом он его свинцом приголубил, – закончил Толян. – Этим, на два кило. С которым ты цацкаешься.
Мира выпустила воздух сквозь зубы и уронила груз под ноги.
В экспедициях случалось всякое. Снаряжение ломалось, внедорожник глох посреди степи, циклон смывал лагерь, береговая охрана заворачивала катер в порт… Но все – даже Шиловский, будь он неладен! – понимали, что пакостить тем, с кем идёшь на глубину – не лучший способ построить долгую и успешную карьеру.
Это Светка накаркала, со своими травмоопасными прогнозами. Светка, век моря не видать!
– Где он? – заворчала Волчица.
Зыкин хмыкнул:
– Мне вот прям щас, эт самое, не до него. Шляется где-то.
– Или дрыхнет… – прошептал Тихонов. – От него во-о-одярой несло…
Достав телефон, Мира отметила время – начало седьмого. Набрала Шиловского, услышала, что абонент недоступен и завела глаза. Радиосвязь на берегу пролива подчинялась особым, неподвластным науке и логике законам.
Да что, Посейдон забери, здесь вообще подчиняется каким-либо законам?
Увидев Миру, море обезумело. Кипящие волны ринулись на берег, словно в пучине проснулось древнее божество и, как встарь, потребовало человеческих жертв.
Пригрезилось даже, что среди пенных валов возникла трубящая в рог фигура… Но пена разлетелась клочьями, на песок выкатилась замшелая рапана, и наваждение схлынуло.
Волчица огляделась. Будто ожидая, что затейник Шиловский выскочит навстречу с криком: «Сюрприз»! А что, он может…
Нет, не выскочил.
Цепочки следов – увы, птичьих – уводили по песку в воду. Значит, Костя ушёл или до дождя, или во время. Какой путь он выбрал? Полез по склону? Но в темноте с тропы сверзиться легче лёгкого. Удрал берегом? Пусть глубина в бухточке маленькая, пьяному море по колено только в сказках.
Мира помедлила, глядя, как волна слизывает рапану и возвращает морю. Потом обошла лагерь в надежде обнаружить спящего Шиловского. Влажный песок мягко приминался под ногами. Дойдя до сохнущих под навесом гидрокостюмов, она встала как вкопанная.
Там её и нашёл Зыкин.
– Думаю, Саня в порядке, – сказал он. – Ни сотряса, ни, эт самое, перелома. Задело слегка…
Толяну довелось работать водителем «Скорой», и его мнение по медицинским вопросам в «Посейдоне» имело вес.
– Но в медпункт я бы его всё же свозил.
– Свози, – откликнулась Мира, издалека изучая акваланги.
Подходить её не тянуло. Для одного утра потрясений и так было достаточно.
– А где ближайший? В Заветном или у погранцов?.. Славик?
– Толь… – Она коснулась его плеча. – Оглядись и скажи, что у нас не так.
Зыкин первым делом убедился, что на месте экспедиционная лодка. Сначала визуально, потом не поленился заглянуть под чехол. Затем обвёл взглядом лагерь.
– Вымпел на месте. Три палатки. Кухня. Навес, эт самое…
Он запнулся и, как Мира минуту назад, прикипел взглядом к сохнущим гидрокостюмам.
– Ну твою ж мать, а!
Медленно, словно по горло в воде, они подошли к «сушилке». Волчица развернула свой короткий «марес». Пальцы нырнули в мягкий неопрен и вышли сквозь дыру на спине.