Когда не произошло ни первого, ни второго, она вздохнула.
Юрий дочистил свёклу, вытер пурпурные руки и подтянул один из боксов:
– А это что? – Не дождавшись ответа, он растёр щепотку в пальцах, понюхал и осторожно лизнул. – М-м-м… Соль? Соль, и точка!
– Морская, – согласилась Мира. – Я тоже… продегустировала.
Перебрав крупы и консервы, она остановилась возле Санькиной коробки.
– Мир Лексеевна, это не…
Сняв крышку, Волчица увидела шесть комков глины, заботливо прикрытых влажной тряпицей. Верно, изготовление скраба из экологически чистых природных компонентов обещало неплохие барыши. Схватив коробку, она пошла к воде.
Тихонов уронил недоеденный бутерброд и бросился следом.
Волны наблюдали за людьми с отстранённым интересом. Так ребёнок смотрит на возню рачков-отшельников, зная, что может в любой момент её оборвать.
Зайдя в море, Мира швырнула подальше будущий скраб. Сейчас она, как никто, понимала Марину. Просто бальзам на сердце!
– В общем, так… – сунула она пустую коробку в руки Саньке. – Даю пятнадцать… нет, десять минут. Верните чёртовы обломки. И я, так и быть, посмеюсь вместе с вами.
Оставив подчинённых искать находки – или крайнего, – Мира вернулась в палатку. Сбросила шлёпки в тамбуре и нахмурилась. На полу почти не было песка. Если бы кто-то из парней залез втихаря, да ещё ночью, непременно бы насвинячил…
И ведь на полных идиотов они не тянули. Как-никак университеты окончили, а Тихонов писал кандидатскую. Шиловский не в счёт, а остальные дурацких розыгрышей прежде не устраивали. Максимум, на что хватало задора, – поставить на будильник сигнал экстренного всплытия или заявиться на костюмированную вечеринку в акваланге. Ещё коньяк в старой «пятнашке» через границу провозили, было дело.
Где можно спрятать обломки? В белье? Под надувной лодкой? Закопать в песок? Но, во имя Посейдона Пела́гия, зачем?!
Подчинённые – все трое – загалдели. Кто-то, требуя внимания, шандарахнул половником по крышке кастрюли.
Закрыв глаза, Мира прижала к губам жемчужину. Спокойствие окатило прохладой, сняло напряжение. В самом деле, море – профессиональная среда обитания археологов – чудило. А когда чудит море, что ждать от тех, кто в нём обитает?
Разбудив ноутбук, она открыла отчёт.
…При визуальном обследовании линии прибоя был собран немногочисленный разновременный подъёмный материал: 6 мраморных обмылков единого барельефа (предположительно, раннеэллинистического времени), 3 фрагмента ручек амфор (1 с верхним прилепом), 2 фрагмента соленов Боспора, а также осколки металла, по-видимому, от ликвидированной в акватории ФАБ-50…
Отчёт снова шёл через пень-колоду. Фыркнув, Мира исправила «обмылки» на «обломки». Занятная описка. Эффект внушённого присутствия? Или Заферман окончательно влился в команду? Нет, лучше заменить «обломки» «фрагментами». Многовато «фрагментов» на одно предложение, но…
Она пробежалась по тексту поиском, выделяя красным цветом упоминания о барельефе. А если пропажа не сыщется? Что делать с фотофиксацией? Что заносить в отчёт? Хуже нет – объясняться.
Хороша экспедиция! Начальница – кандидат исторических наук, мать её каракатица! – не уследила за находками. Подчинённый дубасит коллег почём зря и портит снаряжение… Феерия какая-то.
В палатку просочился Тихонов, дав понять, что десять минут истекло. Края его шорт потемнели от воды. Первым делом, значит, кинулся спасать глиняные фитюльки.
– Мир! Надо перете-е-ереть… – Он заговорщицки понизил голос.
Не иначе, первый блин спёкся.
– Давай, не томи! Признавайся, где спрятал, и не попадёшь под санкции.
– Да не брал я ничего! Я о д-другом хотел…
– О другом? – Мира почему-то не удивилась. – Слушаю.
– М-м-м… Как вам Юрай вообще?
Мира скосилась в оконце. Заферман под тентом шинковал овощи. Криминала в этом не было, но, верно, волонтёр тоже полагал, что находки сами прибегут. Неизменные очки он сдвинул на затылок, и казалось, неусыпно наблюдал за лагерем.
– А что?
– Кажется, из него волонтёр, как из меня прима-ба-а-алерина!
Образность впечатлила. На балерину – даже второго состава из погорелого театра – Санька не тянул.
Поглядывая в окно, он извлёк из кармана шорт четвертушку бумаги.
– Вот что я у него в сумке на-а-ашёл!
Струйный принтер оставлял полосы, кое-где изображение размылось, да и сам снимок был сделан под водой, при скверном освещении. Однако почти неповреждённый мраморный барельеф – цель экспедиции «Посейдона» – угадывался без труда. Вторых таких акантод среди лилий не существовало. А над ними наперегонки с дельфином плыл юноша. Одной рукой он касался плавника, не то сдерживая морского друга, не то восторгаясь его силой. Оставленные резцом волны создавали иллюзию движения. Вода казалась воздухом, и не разобрать – плывёт странная пара или летит.
Выпуклая стена – неужели барельеф на самом деле так огромен? – магнитила без остатка. Налюбовавшись, Мира подняла взгляд.
– А скажи, друг любезный, что ты искал в его сумке?
– Нож. – Любезный друг ничуть не смутился. – Ну, при вас же! Толик ка-а-артоху строгать надумал, а ножа нет. Юрай и га-а-аварит – возьми, мол, у меня в сумке, а то руки грязные. В ка-а-армане левом. А я хер знаю, как он их ра-а-азличает… Полез в один – а там это… Ну, я и взял! – докончил он с плохо скрытым торжеством.
– Тут и сказочке конец, а кто взял, тот молодец… – рассеянно похвалила Волчица.
Стоило принять что-то на веру, как новый день тут же переворачивал всё вверх тормашками.
Из шести предложенных Мирой кандидатур директор выбрал Зафермана. Неудивительно; его послужной список внушал доверие. Не профи, но и не новичок, за которым глаз да глаз. Историк-любитель, три экспедиции, из которых две подводные, полезные навыки… А он, выходит, рвался в «Посейдон», зная, что предстоит искать.
«Знал, и поэтому рвался!» – уточнила Волчица. Её так и подмывало взять волонтёра за шкирку и трясти, пока не посыплются объяснения. Например, откуда фото. Коль он его раздобыл, почему не пискнул ни словечка? Что вообще за нездоровая возня вокруг барельефа?
Ничего не скажешь, сменили шило на мыло…[14]
– Не нра-а-авится мне это… – будто прочитав мысли начальницы, протянул Тихонов. – Фото до взрыва сдела-а-ано.
– Или тот, кто его сделал, потом набрал сувениров, – возразила она. – Шестопалов, например.
– Ну! – оживился коллега. – Сковырнул кусок-другой – да-а-апустим. А почему не за-а-абрал?
– Не знаю, меня там не было. Может, не успел?
Санька нахмурился.
– Может, они знакомы? Ну, с Шестопа-а-алом? Вместе ныряли, а находки не поделили? Шестопал их за-а-аныкал, и он его за это того… А теперь ищет?
Вот ведь бред в голову лезет. Или не бред? Не знаешь, смеяться или выть на луну. Которая растёт-растёт, да никак не вырастет.
Мира приблизила фото к свету. Тихонов шумно задышал ей через плечо.
– Громадина, да? А тут… – Он ткнул в неясную тень. – Ка-а-ак проход, не?
– Может, проход. А может, дефект печати.
Она задумчиво взъерошила волосы.
– Юра у тебя что-то выпытывал? Хоть что-нибудь?
– Про Шило спра-а-шивал, что да ка-а-ак… Но любой бы спра-а-асил…
– А ты?
– А я только с виду дура-а-ак! – обиделся Тихонов. – Внешность, знаете, обма-а-анчива. Я даже про снарягу не сказал. Не его это дело. Но тут любой смекнёт…
– Ладно, бумажку мне оставь, – вздохнула Мира. – А сам… присматривай за ним, что ли. И это… голову береги.
Коллега прижал руки к груди.
– Да я от него ни… Никуда! А Тольке не скажу. Он же та-а-акой, он не смолчит…
Волчица поёжилась. «Посейдон» привык считать Наф-Нафа надёжной опорой, забывая, что крепкое плечо дополняли обезоруживающая искренность, тяжёлый кулак и вспыльчивый нрав. Если ему что в голову стрельнёт, он не будет терзаться сомнениями. Прямо в лоб спросит. А ответ не понравится, так в этот же лоб и засадит.
– Пока ничего. Посмотрим, как пойдёт…
Чувствуя себя заговорщиками, они вернулись на кухню. Из кастрюли ползли клочья сизой пены, сковорода чадила, несло горелым. Зыкин и Заферман яростно спорили.
При виде начальницы они разом умолкли, обожгли один другого взглядами и бросились спасать обед. Толик плеснул в кастрюлю воды, а Юрий закрыл газ и заскрежетал ложкой, отдирая от сковороды бурую массу. Мира не знала, что готовили парни, но точно знала, что к этому не притронется. Даже палочкой.
– Чем порадуют Шэ Холмсы и Нэ Пинкертоны? – вкрадчиво спросила она. – Где моя прелес-с-сть?
– Ну так, эт самое… – Толик смотрел не на Юру, а в кастрюлю, точно колдун в волшебный котёл. – Скажем?
Вопреки доводам разума, Мира невольно скосилась на боксы. Что с того, что они изучены едва не под лупой? Вдруг барельефы нашлись – так же необъяснимо, как исчезли?
Ага. Аж два раза! Лишь глянцевые акантоды шелушились, словно опалённые солнцем. Может ли мрамор шелушиться?
– Идея твоя? – буркнул волонтёр. – Твоя, и точка. Ты тут работаешь. А я так, на птичьих правах. Сам решай.
Ветерок вздыбил плёнку, сдул пушистые хлопья. Зыкин махнул рукой, как бы говоря: «Да пошло оно всё!»
– Славик, эт самое… Тот, кто взял находки, знал, где они лежат. У тебя в тамбуре. Потому в палатку не полез. Ну, может, и полез бы… Да ты, наверное, ещё не спала.
– И кто бы это мог быть? – голосом кинопровокатора вопросила Волчица. – В полседьмого вечера находки были на месте. В десять тоже. Я их видела, когда чай делала.
Выплёскивая наболевшее, Зыкин саданул ладонью по столу.
– Да кто же ещё, как не Костя?
Выпалив это, он глянул на коллег, будто извиняясь. Обычно наболевшему нелегко подобрать нужные слова и верный тон.
Мира посмотрела на клокочущее море:
– Тогда вы с ним сговорились. Дежурство-то твоё было.
– Моё! – не отрицал он. – Но если он задумал пробраться так, чтоб не заметили? Думаешь, не смог бы?