Они остановили вторжение за считаные часы. Страшные твари, которых в империи называли панцерами, а в племени презрительно черепахами, больше не казались Ликхе чудовищами. Настоящие чудовища падали на них с неба. Хватали когтями одного за другим, отрывали от земли вместе с наездниками и взмывали в небо. Затем швыряли обратно на землю.
Трое суток спустя племя вторглось на имперскую землю. Воительницы не знали жалости и не давали пощады. Пограничные заслоны все как один были смяты, защитники истреблены. Затем настала очередь поселений, а за ними и городов. Дактили с лёта обрушили крепостные стены, свалили замки, растерзали жилые дома. Города горели, имперские мужланы и бабы гибли в огне. Пытавшихся убежать догоняли и с воздуха добивали стрелами.
Затем появились солдаты. Четыре выстроившиеся копейными наконечниками панцерные стаи шли в лобовую атаку и не встретили на своём пути никого. Но они пёрли и пёрли, вперёд, напролом, через пепелища на север, пока дактили с воительницами на хребтах не поднялись в воздух с холмов и их крылья не застили небо.
С вожаком последней стаи Ликха расправилась сама. Это был отважный мужлан, он не обмер от ужаса, когда оказался в воздухе вместе со своей черепахой. Выскочив из укрытия между панцирных наростов, мужлан отчаянным прыжком замахнул дактилю на крыло. Вцепившись в перья, удержался на нём. Подтянулся и, зажав в зубах нож, пополз по оперению к наезднице. На мгновение их взгляды встретились. Страха в глазах имперца не было. Ни малейшего, вообще. А была только ненависть, и ещё горе плеснулось в них, когда дактиль под Ликхой разжал когти, отправив закованного в панцирь зверя в смертельный полёт к земле.
Она метнула копьё, когда имперец оказался в пяти шагах. Нехотя метнула, с сожалением, просто потому, что другого выхода не было, и этот мужлан, не убей его Ликха, непременно добрался бы до неё и зарезал. Пару мгновений он, пронзённый копьём насквозь, ещё держался на крыле. Он даже умудрился выплюнуть себе в ладонь нож и замахнуться. Но метнуть не сумел – сорвался и полетел вниз.
Тортилья вот уже пятые сутки шла на север. С каждым днём редели спешащие навстречу колонны, цепочки и стайки беженцев. Затем они вовсе иссякли. Местность вокруг обезлюдела, поселения стояли пустыми.
Вызвавшийся проводником молодой Гореш, брат императорского посланца, сидел рядом с Лейвезом в пазухе между панцирными сегментами. Гореш был единственным юношей среди отправляющихся на встречу со смертью стариков. Тортильеру он пришёлся по нраву. Был юнец немногословным, сосредоточенным, выносливым и неприхотливым, будто не отирался всю жизнь среди придворных льстецов, а сызмальства привык к тяготам походной жизни.
На изломе пятых суток пути в воздухе запахло гарью, вскоре к ней добавился испускаемый разлагающейся плотью смрад. Привстав, Лейвез мрачно смотрел на распростёртые на земле тела. Их с каждым часом становилось всё больше, а зловоние всё сильнее. Падальшики не справлялись с обилием пищи и обгладывали мертвецов лишь частично.
Когда солнце закатилось за западные холмы, Лейвез велел становиться на привал. К трупному смраду ветеранам было не привыкать.
– Сожжённые города в трёх часах пути, – бросил Гореш, соскочив с панциря на землю. – Скажи мне, тортильер: зачем мы туда идём?
Лейвез пожал плечами и не ответил. Он сам толком не знал, зачем.
– Там, впереди, верная смерть, – бесстрастно проговорил Гореш. – Или ты знаешь, как её избежать?
– Мы все умр-рём, – вместо тортильера отозвалась птица-пересмех. – Мер-ртвецы дер-рьмо. Слава импер-ратору!
Наутро Лейвез велел трубить общий сбор. Старики окружили его – восемь десятков мрачных, насупленных, видавших виды смертников. Тортильер оглядел их одного за другим, затем сказал:
– Братья, нас ждёт бой с северными дикарками. Но это уже не та орда, с которой мы сражались два-три десятка лет назад и у которой не было против тортильерии ни единого шанса. Я полагаю, они заключили союз с горными дактилями. Не знаю, как им удалось заставить этих тварей служить себе. Но мы или поймём это, и тогда сумеем совладать с чудовищами, или умрём.
– Мы умрём, даже если успеем понять, – подал голос однорукий Баос.
– Пусть так.
– Их меньше сотни, – мать-предводительница пренебрежительно фыркнула. – Разведчицы говорят: сплошь дряхлые старики. Не понимаю, зачем эти глупцы пригнали сюда своих черепах.
Ликха пожала плечами. Она тоже не понимала.
– Ладно, – бросила мать-предводительница равнодушно. – Убьём их. Скажи своему, – она кивнула на расправляющегося с драгоньей тушей дактиля, – чтобы звал сородичей…
Умостившись между основаниями гигантских крыльев, Ликха пристально смотрела вперёд и вниз, туда, где ползли по выжженной равнине две черепашьих стаи. В империи их называли панцерными клиньями и некогда считали непобедимыми. Ликха хмыкнула – больше наверняка уже не считают. Хоронящиеся в панцирных пазухах старики должны понимать, что отправились на верную смерть. Что ж – не её забота, имперцы пришли за смертью и, значит, её получат.
Внезапно Ликха поняла, что не испытывает ни восторга, ни даже малейшей радости от предстоящего истребления. Эти старики явно не были глупцами, как назвала их мать-предводительница. Они наверняка знали, что случилось с их предшественниками, и шли на смерть осознанно. Из принципа, вспомнила Ликха некогда знакомые по имперской жизни слова. Так говорили о мужланах, расстающихся с жизнью добровольно, из-за того, что умереть им велел долг. Какой долг и перед кем, Ликха не понимала.
Она тряхнула головой, подавляя неуместные перед боем мысли. Вгляделась, наметила для себя гигантского панцера во главе первого клина.
– Вниз, – гаркнула Ликха. – Вперёд и вниз!
Дактиль под ней послушно сложил крылья и наискось понёсся к земле.
– Назад, – поднявшись в панцирной пазухе в рост и собрав воедино бесстрашие и волю, старый Лейвез раз за разом отдавал мысленный приказ стремительно несущейся к земле исполинской твари с уже различимой наездницей на хребте. – Назад, я сказал!
Бесполезно, понял он. Тварь расправила крылья, выровнялась и теперь целеустремлённо заходила в атаку так же, как три десятка её сородичей. Ни малейшего смятения, неуверенности или страха в них не было. Звериное слово не сработало. Оставалось умереть.
Когда дактиль приблизился на расстояние полёта стрелы, верный секач совершил то, что считалось почти невозможным. Он взревел и встал на задние лапы, как жеребец на дыбы. Сумел продержаться на них, пока исполинская тварь не зависла прямо над головой, и лишь тогда махнул выпростанной из-под панциря передней лапой.
Удар раскроил дактилю брюхо. Чудовище пронзительно заверещало от боли, и вместе с ним истошно заголосила умостившаяся между крыльев наездница. От горя, чутьём понял старый Лейвез. Он изогнулся в пазухе и прежде, чем лапы у секача подломились, успел пустить в дикарку стрелу.
Чудовище с раскроенным брюхом метнулось в сторону, унося с собой наездницу, но Лейвез уже этого не видел. Секач рухнул на землю плашмя, и новая крылатая тварь с лёту обрушилась на него, когтями ухватила за панцирь. Последним отчаянным усилием тортильер умудрился вышвырнуть из пазухи молодого Гореша, а миг спустя дактиль оторвал секача от земли и понёсся ввысь.
Ветераны грянулись оземь вместе – старый панцер и старый воин. И умерли вместе, в один миг.
Ликха пришла в себя посреди ночи. Превозмогая разламывающую тело боль, неверными руками ощупала себя. Не удержавшись, заорала от боли, напоровшись ладонью на раскроившую кожу сломанную коленную кость. Затем нашарила древко пробившей грудину стрелы. Собрав остатки сил, рывком выдернула её вместе с наконечником и потеряла сознание.
Вновь она очнулась, когда солнце уже взошло. Опираясь на локти, привстала и обмерла от бессилия и горя. Она была посреди леса, поваленного, поломанного, будто по нему прошёл ураган. Вытянув шею со свёрнутой на сторону головой и распластав крылья, в десяти шагах лежала её мёртвая птица. Её зверь. Её дактиль, которому Ликха так и не дала имя.
Она заскулила, потом заплакала, впервые в жизни. Извиваясь на земле, поползла к вывалившимся из распоротого брюха внутренностям. Обогнула их, добралась до разверзнутой клоаки и оцепенела, увидав кожистое, покрытое слизью яйцо. Тогда Ликха завыла от горя. Её дактиль оказался женщиной. Успевшей породить новую жизнь прежде, чем расстаться со своей. Только вот выхаживать эту жизнь было некому. Ликхе осталось недолго. Со сломанной ногой она не доберётся до племени и достанется лесным хищникам, если только раньше не околеет от голода.
Она вновь потеряла сознание, а когда очнулась, в густеющих вечерних сумерках увидела человека. Мужлана, имперца. Он приближался, осторожно, опасливо, с зажатым в руке клинком наголо.
– Стой, где стоишь, – на имперском наречии выдавила из себя Ликха.
Мужлан резко обернулся к ней. Замер, разглядывая.
– Подойди ближе, – велела Ликха. – Не бойся: я умираю и не причиню тебе вреда. Ты кто?
Имперец сглотнул. Шагнул вперёд. Перевёл взгляд с Ликхи на дактиля, потом вновь уставился на неё.
– Меня зовут Гореш. Эти ваши твари… – Он осёкся, зло сплюнул в траву, утёр рот ладонью. – Выходит, одну мы всё-таки достали. Значит, старики-ветераны полегли не напрасно.
– Стар-рая немощь, – подала вдруг голос сидящая на плече имперца диковинного вида птица. – Стар-рый дур-рак мёр-ртв. Большое гор-ре.
Имперец криво усмехнулся. Шагнул к Ликхе, занося на ходу клинок.
– Постой, – выкрикнула она. – Ты убьёшь меня, но сначала выслушай!
Пару мгновений имперец колебался. Затем опустил руку.
– Хорошо. Слушаю твои слова.
– Там, – Ликха кивнула на своего мёртвого дактиля, – прямо за ним… За ней… Увидишь в траве яйцо. Высидишь его.
– Что? – изумился Гореш. – Ты, дикарка, в своём уме?