Но вот что поразило меня – у меня зародилось легкое подозрение, что ее жизнь не так уж плоха.
Она без конца не паковала и не распаковывала вещи. Она никогда не страдала от перемены часовых поясов. Ей не приходилось покупать зарядку для телефона, которая у нее уже была, потому, что она забыла оригинальную за тысячу миль от того места, где теперь находилась.
Обо всем этом я рассказала Джессу.
– У тебя когда-нибудь возникает желание просто вернуться домой? – спросила я.
– Мы дома, – ответил он.
– Нет, домой. В Эктон.
Джесс с подозрением посмотрел на меня и сказал:
– Ты, наверное, самозванка. Потому что настоящая Эмма никогда так не сказала бы.
Я засмеялась и больше не возвращалась к этой теме.
Но в действительности я не забыла о ней. Дело было вот в чем: если мы с Джессом соберемся завести детей, сможем ли мы по-прежнему брать билет на ближайший рейс и лететь в Перу? И что, может быть, еще важнее – смогу ли я растить детей в Лос-Анджелесе?
В тот самый момент, когда эти вопросы пришли мне в голову, я начала понимать, что мои планы на жизнь, на самом деле, никогда не распространялись дальше тридцати лет. Я никогда не задавалась вопросом, всегда ли мне будет нравиться путешествовать, всегда ли я буду хотеть жить так далеко от своих родителей.
Я стала подозревать, что тот роскошный образ жизни, который вели мы с Джессом, казался мне временным, он был как осознанная необходимость, но потом, однажды, все должно было закончиться.
Я подумала, что когда-нибудь захочу остепениться.
И единственным, что поразило меня больше, чем осознание этого, была мысль о том, что прежде я никогда не понимала этого.
Разумеется, дело было не в том, что я знала наверняка, что Джесс не задумывается о чем-либо подобном. Я была вполне уверена, что он вообще не думает об этом.
Мы выстроили свою жизнь как стихийное приключение, мы видели все, что другие только мечтают увидеть.
Я не могла бы резко изменить наш образ жизни.
Поэтому, хотя мне хотелось, чтобы он не полетел на Аляску, а поехал со мной в Южную Калифорнию, я отпустила его.
И Джесс был прав. Я уже видела ледники. А он – нет.
Итак, вместо того чтобы готовиться к празднованию первой годовщины нашей свадьбы, я, сидя в машине, везла Джесса в международный аэропорт Лос-Анджелеса, чтобы он успел на рейс до Анкориджа.
– Когда я вернусь домой, мы отметим нашу годовщину, – сказал он. – Я из кожи вон вылезу. Свечи, вино, цветы. Я даже спою серенаду. И я позвоню тебе завтра.
Он должен был встретиться с остальными членами команды в Анкоридже, а потом пересесть на частный самолет и приземлиться на острове Акун. После чего большую часть времени он собирался посвятить воздушной киносъемке с борта вертолета.
– Не переживай по этому поводу, – сказала я. – Если не сможешь позвонить, я пойму.
– Спасибо тебе, – сказал Джесс, хватая багаж, и посмотрел на меня. – Я люблю тебя больше, чем кто-либо любил кого-либо, начиная с самого сотворения мира. Ты знаешь об этом? Ты знаешь, что Антоний не любил Клеопатру так же сильно? Ты знаешь, что Ромео не любил Джульетту так, как я люблю тебя?
Я засмеялась.
– Я тоже люблю тебя, – сказала я. – Больше, чем Лиз Тейлор любила Ричарда Бартона.
Обойдя машину, Джесс остановился у моего окна.
– Круто, – сказал он. – Это очень сильно.
– Отлично. Давай, убирайся отсюда. Я должна ехать по делам.
Рассмеявшись, Джесс на прощание поцеловал меня. Сделав погромче звук магнитолы и напевая себе под нос, я съехала с обочины.
Пока я кружила по улицам, возвращаясь домой, Джесс написал мне эсэмэску.
Я люблю тебя. И уже скучаю.
Наверное, он отправил ее как раз перед тем, как пройти через службу безопасности аэропорта, может быть, сразу после того. Но я увидела ее только час спустя.
Я написала ему в ответ.
Я скучаю по тебе каждый день, каждую секунду. Чмоки.
Я понимала, что он, возможно, не сразу увидит ее, что я, возможно, не услышу его в течение нескольких дней.
Мое воображение рисовало, как он летит в маленьком самолете, приземляется на острове, запрыгивает в вертолет и скоро увидит огромный ледник, от которого у него захватит дух.
В день нашей годовщины я проснулась утром с болью в желудке. Я побежала в ванную, где меня стошнило.
У меня и мысли не было, в чем причина. Не знаю, съела ли я что-нибудь испорченное накануне или я, в каком-то смысле, нутром ощущала приближение трагедии, так же, как собаки всем своим поведением сообщают о приближении урагана.
Джесс не позвонил, чтобы поздравить меня с годовщиной.
Он долетел коммерческим рейсом до Анкориджа.
А частный самолет доставил его на остров Акун.
Но после того, как они впервые сели в вертолет, тот так и не вернулся.
Самый правдоподобный вывод, к которому все пришли, заключался в том, что вертолет затонул где-то в Тихом океане.
Четыре человека, которые были на борту, пропали.
Мой муж, моя настоящая любовь…
Исчез.
Франсина и Джо прилетели в Лос-Анджелес и приехали ко мне домой. Мои родители, которые тоже приехали, остановились в отеле в нескольких минутах ходьбы от моего дома, но каждую минуту проводили со мной.
Франсина с упорством твердила, что не понимает, почему об этой истории не рассказывают в новостях по всей стране, почему не организованы поиски в национальном масштабе.
Джо продолжал повторять, что вертолеты постоянно разбиваются. Послушать его, так это была хорошая новость, подразумевающая, что для таких случаев, как наш, существует разработанный план.
– Они найдут его, – повторял он жене снова и снова. – Если кто-то и может выплыть живым и невредимым, то это наш сын.
Я поддерживала их обоих так долго, как только могла. Я утешала Франсину, когда она рыдала в моих объятиях. Я точно так же, как Джо, говорила ей, что нужно просто подождать, пока он не позвонит и не скажет, что жив и здоров.
Мама приготовила запеканку, я хотела нарезать ее и положить на тарелки для Франсины и Джо, сказав что-то вроде: «Нам нужно поесть». Но я так и не сделала этого.
Я плакала, когда никого не было рядом, и вдруг поняла, как тяжело мне смотреться в зеркало, но продолжала убеждать всех в том, что Джесса скоро найдут.
А потом на берегу острова Адак был найден винт от вертолета. С рюкзаком Джесса. И телом пилота.
Раздался телефонный звонок, которого мы так ждали.
Но мы не услышали того, чего так хотели.
Джесс так и не был обнаружен.
Предполагалось, что он погиб.
После того как я опустила трубку, Франсина потеряла сознание. Джо окаменел. Мои родители, потрясенные, уставились на меня.
Я сказала:
– Это бред. Джесс не умер. Он не мог бы так поступить.
У Франсины начался такой острый приступ паники, что Джо улетел с ней на самолете домой и положил ее в больницу.
Мои родители спали на надувном матрасе у моей кровати, наблюдая за каждым моим шагом. Я сказала им, что справлюсь. Разумеется, я думала, что у меня это получится.
Три дня я бродила как в тумане в ожидании, что зазвонит телефон и кто-нибудь скажет, что первый звонок был ошибочным.
Второго звонка я так и не дождалась. Зато мой телефон обрывали все, желающие убедиться, что со мной все в порядке.
А потом однажды позвонила Мари, сказав, что оставляет магазин на Майка. Она летит, чтобы побыть со мной.
Я была слишком беспомощной и не могла решить, хочу ли я, чтобы она была рядом.
В тот день, когда Мари прилетела, я проснулась поздно, после полудня, и поняла, что мама ушла в магазин, а папа поехал встретить Мари в аэропорту. В первый раз я осталась одна, и мне казалось, что так будет продолжаться целую вечность.
День был ясным. Я решила больше не оставаться дома. Но я также не хотела покидать его. Я оделась и спросила у соседей, могу ли я позаимствовать их лестницу, чтобы почистить водосточные желоба.
Я не собиралась ничего чистить. Я просто хотела оказаться высоко над землей, освободившись от спасительных стен, потолков и полов. Мне хотелось встать достаточно высоко, чтобы, если бы я упала, это убило меня. Нельзя сказать, что мне хотелось умереть.
Я взобралась на крышу и стояла там, глядя остекленевшими, налитыми кровью глазами. Я пристально смотрела прямо вперед, видя верхушки деревьев и заглядывая в окна высотных домов. Я не стала чувствовать себя лучше, чем дома. Но также и не почувствовала себя хуже. Итак, я оставалась там. Просто стояла и смотрела. Смотрела в никуда, отчего мне захотелось свернуться калачиком и медленно скатиться с крыши.
А потом в узком просвете между двух зданий, так далеко, что почти невозможно было различить, я увидела…
Океан.
Я подумала: Может быть, Джесс там, в воде. Может быть, он плывет. Может быть, он построил плот, чтобы добраться до дома.
Надежда, за которую я цеплялась в то мгновение, не принесла мне покоя или облегчения. Она была для меня мукой. Как будто судьба отматывала для меня как раз столько веревки, чтобы я могла удавиться.
Я спустилась с крыши и стала осматривать вещи Джесса. Я обыскивала его шкаф, комод и письменный стол, пока не нашла его.
Бинокль.
Я опять вернулась на крышу и встала прямо там, откуда могла увидеть узкую полоску моря. Я ждала.
Вид не радовал меня. Я не испытала наслаждения от покоя и тишины. В одиночестве я не получала удовольствия.
Я высматривала Джесса.
Я увидела, как волны бьются о берег, увидела лодку, людей под зонтиками, лежащих на полотенцах, как будто им нечего делать.
Я слышала, как папа с сестрой, войдя в дом, стали искать меня повсюду. Я услышала, как они зовут «Эмма?», заглядывая в каждую комнату дома. Я различала тревожные нотки, все явственнее звучавшие в их голосах, поскольку всякий раз, когда они произносили мое имя, ответом им была тишина. Скоро в дом вошла мама, и ее голос присоединился к остальным.