– Нет, – говорю я. – Случилось совсем другое. Я, как безумная, залезла на крышу. Я была совершенно ненормальной, Мари. Было абсурдом думать, что он жив, не говоря уже о том, что я могла спасти его, что могла разглядеть его там, глядя на крохотную точку на берегу. Это было безумие. Любой здравомыслящий человек предположил бы, что он мертв. Я должна была понять, что логично прийти к заключению о том, что он погиб. Ты помогла мне понять это. Благодаря тебе я не сошла с ума.
Оказывается, что я впервые размышляю о том, что посмотреть в глаза правде и сохранить рассудок – не одно и то же, если то и другое зачастую происходит одновременно. Я начинаю понимать, что они, возможно, скорее взаимосвязаны, чем синонимичны.
А потом я осознаю, что если я не виню Мари за то, что она была уверена, что Джесс мертв, если я не считаю ее веру в его гибель признаком того, что она поставила на нем крест, значит, я не должна винить себя за то, что сделала то же самое.
– Прошу тебя, выбрось это из головы, – говорю я ей. – В тот день на крыше… ты спасла меня.
Мари смотрит вниз, в чашку с чаем, а потом кивает:
– Спасибо за то, что ты так сказала.
– Спасибо за то, что ты так поступила. И я рада, что это была ты. Не знаю, стали бы мы с тобой так близки… то есть я думаю, все продолжалось бы как прежде…
– Я понимаю, что ты имеешь в виду, – говорит Мари. – Понимаю.
После того как мы делились опытом, умасливая своих родителей, мы стали нежнее относиться друг к другу, пережив невзгоды. Потеря моего мужа и проблемы, связанные с воспитанием близнецов Мари, сблизили нас.
– Я только рада, что теперь у нас такие отношения, – говорит Мари. – Очень, очень рада.
– Я тоже, – вторю ей я.
Я непроизвольно беру Мари за руку и на секунду задерживаю ее в своей ладони, а потом отпускаю.
Как трудно быть такой честной, такой уязвимой, такой незащищенной. Но я считаю, что от этого становишься свободнее. Я чувствую, что в моих отношениях с сестрой произошла почти неощутимая, но тем не менее реальная перемена. Мы теперь ближе, чем были три минуты назад.
– Я подумывала о том, чтобы снова начать писать, – меняя тему, говорит Мари.
– Да? – переспрашиваю я. – О чем?
Она пожимает плечами:
– В этом я как раз не уверена. Просто мне нужно чем-то заняться, понимаешь? Чем-нибудь, что не связано с моими детьми. Мне нужно вернуться к себе, хотя бы ненадолго. Как бы то ни было, это, возможно, дурацкая идея, поскольку я говорю, что хочу снова начать писать, но не могу понять, о чем. Я не чувствую вдохновения. Просто мне… ну, скучно.
– Ты что-нибудь придумаешь, – говорю я. – А когда придумаешь, все будет замечательно. Просто не пиши таинственную историю об убийстве, когда ты навешиваешь убийства на героиню, которой, ясное дело, как и прежде, наверняка будет твоя сестра, – говорю я, поддразнивая ее.
Она смеется, глядя на меня и качая головой.
– Никому и в голову не приходило, что речь может идти о тебе, – говорит она.
– Ты называла ее Эмили.
– Это распространенное имя, – говорит Мари, притворяясь, что защищается. – Но, да, хорошо. Я теперь достаточно созрела для того, чтобы признать, что, возможно, доля истины в этом есть.
– Спасибо, – великодушно говорю я.
– Просто меня так раздражало, что ты все время хотела быть похожей на меня.
– Что? – говорю я. – Я никогда не хотела быть похожей на тебя. В сущности, я – твоя полная противоположность.
Мари покачивает головой:
– Прости, но это не так. Вспомни, когда я по-настоящему увлеклась группой «TLC»?[16] И вдруг ты начала всем говорить, что тебе нравится песня «Waterfalls»? Или же, когда я потеряла голову из-за Киану Ривза? А ты внезапно повесила его фотографию над своей кроватью?
– Господи, – говорю я, понимая, что она абсолютно права.
– И потом, разумеется, ты взяла и стала встречаться с капитаном команды пловцов. Точно так же, как я.
– Вот это да, – говорю я. – Вот что, если честно, никогда не приходило мне в голову. Но ты совершенно права. Ты с Грэмом, а потом я с Джессом.
Мари улыбается и полушутливым тоном говорит:
– Понимаешь?
– Должно быть, мне действительно хотелось быть такой же, как ты, – говорю я. – Потому что Грэм мне казался таким стремным. А потом я взяла и тоже стала встречаться с капитаном команды пловцов.
Мари, улыбаясь, подносит чашку к губам.
– Значит, в одном мы можем прийти к согласию: тебе всегда хотелось быть похожей на меня.
Я смеюсь.
– Знаешь что? Если быть такой же, как ты, означает всю жизнь прожить с одним мужчиной, тогда я не возражаю.
– У-у-у! – громко вскрикивает она. – Тебя любят двое.
– Ой, заткнись, – говорю я, хватая кухонное полотенце и бросая в нее.
Наше веселье прерывает появление Майка, спускающегося по лестнице вместе с Софи, идущей рядом с ним, и Авой, сидящей у него на бедре.
– Завтрак! – говорит он девочкам, и я вижу, как Мари оживает, открывая холодильник, готовая к новому дню.
Я знаю, когда мне пора извиниться и уйти.
– Я рядом, если тебе сегодня что-нибудь понадобится, – говорит Мари, пока я собираю свои вещи. – Серьезно, просто позвони. Или заезжай. Я всегда рада тебе.
– Хорошо, – говорю я. – Спасибо.
Обняв меня, она берет на руки Софи. А я направляюсь к двери.
Когда я возвращаюсь к родителям, звонит телефон. Я не знаю, кому бы хотелось связаться со мной, но решительно не ожидала сообщения от Франсины.
У меня была бессонная ночь, я с таким нетерпением жду тебя. Кстати, это Джесс, а не его мама. Было бы довольно странно, если бы мама ожидала увидеть тебя.
Закончив читать, я замечаю, что ноги все быстрее несут меня к двери родительского дома.
Я бросаюсь под горячий душ. В спешке я выливаю на голову шампунь и намыливаю тело.
Наспех одевшись, выбегаю из дома.
Все это я делаю впопыхах. Моя походка пружиниста, на губах играет улыбка.
В это самое мгновение я счастлива.
Когда я около половины восьмого заезжаю на парковку у ресторана «Julie’s Place», Джесс уже стоит прямо у входа. Он приехал еще раньше, чем я.
Он выглядит как обычно, несмотря на то что на самом деле совершенно не похож на себя.
Я открываю дверь машины, выхожу на холод и сразу же понимаю, почему этим утром мне чуть легче, чем в предыдущие дни.
В конце концов, любить его – это нормально.
Для этого мне предоставили свободу.
Сэм сделал это ради меня.
– Чего еще тебе недоставало? – спрашиваю я Джесса, когда официантка приносит наш завтрак. Он перечислял все, чего ему недоставало вдали от дома.
Я была под номером один.
На втором месте стояли цыплята в кисло-сладком соусе из китайского ресторанчика в центре города, завсегдатаем которого он был.
– То есть на свете есть столько людей и мест, но, честно говоря, именно сейчас я могу думать только о еде.
Я смеюсь.
– Тогда давай поговорим о еде.
– Хорошо, – говорит он, уставившись в свою тарелку. Он едва прикоснулся к еде, и я не могу винить его за это. Сейчас мне самой тоже кусок в горло не лезет. От нервной дрожи у меня свело живот, я не нахожу себе места, пытаясь унять трепет своего сердца.
– О боже. Выбор так велик. Как я могу остановиться на чем-то одном? То есть это и пицца из «Sorrentos», и сливочное мороженое «Snickers» с фруктами, орехами и сбитыми сливками из «Friendly’s», сэндвичи из «Savory Lane»…
– Ресторан «Savory Lane» закрылся, – сообщаю я. – По правде сказать, «Friendly’s» тоже.
Он смотрит на меня, прямо в глаза, пытаясь угадать, скучала ли я по нему. Когда Джесс понимает, что я говорю серьезно, по его лицу пробегает тень сожаления. Быстро совладав с собой, он улыбается, но я думаю, что, возможно, ему не нужно другого доказательства того, что жизнь продолжалась и без него, кроме того, что мы, хотя бы из любезности, не смогли помешать закрытию «Savory Lane».
– Ресторан «Friendly’s» теперь называется «Johnny Rockets», – говорю я. – Впрочем, там неплохо. Кроме того, знаешь, как только весной откроется «Kimball’s», ты больше не вспомнишь о мороженом «Сникерс». Ты будешь думать о двух ложечках черносмородинного мороженого в вафельном рожке.
Джесс улыбается, а потом отворачивается от меня, сдвигаясь в сторону стойки и отклоняясь от стола, чтобы сменить положение ног.
– Как насчет «Erickson’s»? Он еще открыт? Или они тоже покинули меня?
То, как он произносит слово «покинули», и то, что он не смотрит на меня, наводит на мысль о том, что Джесс злится больше, чем можно судить по его поведению. Что он обижен на то, что я переехала. Он говорит, что все понимает, но, может быть, на самом деле вообще все иначе.
– Они по-прежнему открыты, да, – кивая, говорю я, пытаясь угодить ему. – Многие рестораны продолжают работать. Во многих из них все по-прежнему.
– Во многих, – повторяет он, а потом произносит совсем другим тоном: – А «Blair Books»? В «Blair Books» все по-прежнему? То есть понятно, что там новый управляющий.
– Да, – говорю я с улыбкой, гордясь собой. – Хотя я почти все сохранила. И родители до сих пор принимают в нем некоторое участие. Я же не пустилась во все тяжкие. Я веду дела почти так же, как они.
– Ты тоже раздаешь те маленькие закладки с надписью: «Путешествуй по миру с книгой»?
– Да! – восклицаю я. – Конечно, раздаю.
– Что? Это невозможно!
– Да, вполне возможно.
Я ковырялась вилкой в своей тарелке. Он ковырялся в своей. Оба мы почти не притронулись к еде.
Официантка, подойдя к нам, хмурится.
– Видимо, вы не слишком голодны, – говорит она, подливая воду в мой стакан.
– Все очень вкусно, – говорю я. – Но мы не…
– Нам нужно многое наверстать, – говорит Джесс. – Мы можем забрать это с собой?
– Конечно, дорогой, – говорит она, унося с собой обе наши тарелки.
После ее ухода нам нечем занять руки, и не остается ничего другого, кроме как смотреть друг на друга.