Бриджит встает со стула и задвигает его под стол Хенрика. Вздыхает и потягивается. Уоллас слышит, как похрустывают суставы.
– Просто подумала, что ты хотел бы знать.
– Не знаю, стало ли мне легче, – отзывается он, и Бриджит небрежно приобнимает его за плечи.
– Держись, Уолли, – говорит она. К отсеку приближается Кэти с большой мензуркой в руках, но, увидев их вдвоем, разворачивается на каблуках и уходит.
– Я же говорила, – замечает Бриджит. – Не в настроении.
– Она мне не начальник, – отвечает Уоллас.
– Как сказать, как сказать.
Махнув ему рукой, Бриджит направляется к выходу. Уоллас машет ей в ответ. И снова остается один.
Дане нет никакого смысла ему вредить. Они работают над разными проектами – частично как раз из-за того, что произошло, когда им в последний раз поручили общее задание. Эдит тогда решила, что Дане полезно будет заняться вместе с Уолласом синтезом олигонуклеотидов ДНК, чтобы лучше освоиться в лаборатории. Дана изучала генетику, а потому, несмотря на то, что практического опыта у нее не было, заявила, что должна быть главной в проекте. И это притом, что Уоллас уже штук двести нуклеотидов синтезировал успешно. Дана же не считала нужным прислушиваться к его мнению – ни о том, какую выбрать стратегию, ни о том, при какой температуре производить отжиг, ни о том, какие фрагменты генома стоит выбрать, чтобы клонировать и связать между собой, ни о том, как провести отбор и построить устойчивые цепочки ДНК. Он раз двадцать пытался вмешаться в эксперимент на разных его этапах, пробовал по-всякому сломить ее упрямство, но все было тщетно. Дана не желала его помощи.
Не зная, что еще предпринять, Уоллас обратился к Эдит. К этому моменту уже должно было быть готово примерно двадцать нуклеотидов, но, стараниями Даны, у них не было ни одного. «Уоллас, – сказала ему Эдит, – может, тебе попробовать сменить тон? Ты не слишком свысока с ней разговариваешь?» А когда он ответил: «Нет», она отозвалась: «Уверен? Дана – светлая голова. Не нужно на нее ябедничать». Когда настало время перейти к инъекциям, выяснилось, что Дана на редкость неуклюжа и неаккуратна. Она не могла даже шприц зарядить сама, все время кололась иглой и требовала, чтобы Уоллас все сделал за нее. Поместив нематод в питательную среду, необходимо было быстро добавить специальные вещества, обеспечивающие им необходимый уровень влажности. Но Дана все делала слишком медленно, и в итоге ее особи прямо на предметном стекле превращались в пересохшее пралине. Уоллас честно пытался помочь. Разговаривал с ней подчеркнуто мягко. Не повышал голоса. Терпеливо ждал, даже понимая, что нематоды уже погибли. Как-то раз она с гордым видом обернулась к нему от микроскопа, и он решил, что у нее наконец-то все получилось. Но взглянув в окуляр на червя, понял, что тот давно мертв. Внутренности его намотались на кончик иглы и вывалились из тела. Это было ужасно. Жуткая смерть.
В конце концов, устав от бесплодных попыток наладить контакт, Уоллас попросил дать ему другой проект. И – да, возможно, Дану это покоробило. Но с тех пор прошло два года. Теперь Дана обыкновенно заглядывает в лабораторию на пару часов, которые проводит не слишком-то продуктивно. С проектом она пока так и не определилась. Все злится, мечется и ни на чем не может сосредоточиться. Но хуже всего то, что при первой же неудаче она все бросает. Каждый раз, когда эксперимент развивается не так, как она ожидала, Дана отступает. И прячется в безопасное место. Доклады ее представляют собой месиво недожеванных идей. Ногти у нее обкусаны под корень, и вся она кажется какой-то задерганной и побитой жизнью.
И все же Уолласу не верится, что она могла намеренно испортить его эксперимент. Ведь никакой практической выгоды в этом для нее нет, а Данин эгоизм всегда казался Уолласу на редкость прагматичным. Слишком она ленива, чтобы тратить силы на такой бессмысленный поступок.
У него начинает болеть голова.
Но ведь люди в своей жестокости могут быть непредсказуемы.
Уоллас застывает, пораженный этой мыслью. Ему вдруг вспоминается прошлый год, то страшное время, когда он, в ожидании промежуточных экзаменов, почти перестал есть, мыться и вставать с постели. На протяжении трех месяцев он с каждым днем все глубже погружался в нечто черное, скользкое, аморфное. Сутками валялся в постели, смотрел какое-то древнее медицинское шоу в интернете или следил за тем, как меняются отсветы на стене. Когда же ему все-таки удавалось заставить себя подняться, он на несколько часов забирался в ванну. Трясся от ужаса, ощущая себя крошечным и жалким, и гадал, что будет, если он завалит экзамены. Он не столько унижения боялся, сколько простиравшейся за ним полной неизвестности. Если он не сдаст, ему придется уйти из университета. И придумать, чем заниматься дальше. Все эти мысли буквально парализовывали его. Взять и начать что-то делать казалось невозможным.
Но однажды, в сентябре, к нему явился Хенрик и не снимал пальца с кнопки звонка, пока Уоллас не сдался и не впустил его в квартиру. Хенрик поднялся к нему, вывалил на пол гору статей, тетрадей и фломастеров и приказал Уолласу приниматься за работу. И каждый день по нескольку часов занимался с ним, помогая выучить то, что самому Уолласу не удавалось. Вместе они освоили клеточную сигнализацию, ионные градиенты, морфологию, структуры белков, строение оболочки клетки, организацию репродуктивных тканей у мух и нематод и дрожжевой двугибридный анализ. Хенрик – сначала терпеливо, потом не очень – рисовал ему схему за схемой, а когда это не помогало, шлепал ладонью по столу и орал: «Уоллас, соберись! Тебе придется это выучить!» Уоллас внимательно слушал его. Кое-что записывал. Вечерами читал статьи, пока текст не начинал расплываться перед глазами. Он похудел на пять фунтов, потом на десять, а в итоге на все пятнадцать. Хенрик стал гонять его в спортзал. Заставлял читать даже на беговой дорожке и в любой момент мог подскочить и попросить рассказать о какой-нибудь стадии эмбрионального развития нематоды. Описать механизм деградации определенного белка в определенных тканях при определенных условиях, а затем в других тканях и при других условиях. Разнообразные вопросы сыпались на Уолласа, ходили туда-сюда, как двери на расшатанных петлях. Уоллас выучил, как в бороде Хенрика путаются солнечные лучи. Как они проходят сквозь его густые волосы. Как Хенрик кривит губы. Научился предсказывать приближение приступов его ярости, предчувствовать их, как животные с тропических островов предчувствуют извержения вулкана.
Экзамен, больше похожий на расстрел, чем на проверку знаний, Уоллас сдал в хмурый декабрьский день. И первым, на кого он посмотрел, придя на праздничный обед по случаю окончания семестра, был Хенрик.
Но тот к тому времени уже отвел взгляд и уставился в окно.
Они перекинулись парой слов на празднике, который ежегодно устраивала Эдит. А спустя три дня Хенрик уехал в Вассар. Уоллас же отправился на факультетскую рождественскую вечеринку и там отпустил то замечание по поводу наряда Миллера и трейлерного парка.
Уоллас скучает по тем временам, когда просыпался в три ночи и обнаруживал, что Хенрик храпит у него в гостиной, свернувшись калачиком на диване, с трудом выдерживающем вес его могучего тела. Скучает по их совместным обедам, по тому, как яростно Хенрик набрасывался на еду. А может, и по кое-чему другому, по тому не имеющему названия чувству, что вызывал в нем Хенрик. А ведь именно оно тогда заставило Уолласа отпустить этот злобный и жестокий комментарий.
Бывает, что взаимосвязи между событиями не видно, но она все же есть, смутной тенью следует за всем, что происходит в жизни.
В конце концов, какая разница, кто испортил его эксперимент? Все это не так важно.
Ладно, нужно работать.
В кухне пусто. Уоллас бьет ладонью по тугому вентилю, пока тот не сдается. Из крана стремительным потоком вырывается вода. И грохочет о раковину, словно возмущаясь, что Уоллас применил силу. Уоллас подставляет под нее потертый серый чайник, а затем ставит его на электроплитку. Та со стоном пробуждается к жизни. В глубине шкафа, словно брошенные дети, попавшие в приемную семью, ютятся забытые сотрудниками разномастные кружки. Уоллас прижимается лицом к теплому оконному стеклу. Смотрит на лежащую внизу улицу, расходящуюся надвое возле Лютеранской церкви. По ней лениво ползут машины. Один из переулков огибает здание биологического факультета и упирается в лодочную станцию и ботанический сад, где по весне устраивают благотворительные вечеринки. Туда приходят состоятельные белые, кормят хлебными крошками рыб и вполголоса обсуждают, как меняется демографическая ситуация в университете. Когда Уоллас только поступил в аспирантуру, его тоже пригласили на один такой обед. И там представили полному бородатому мужчине, от которого пахло пóтом и дубовым листом. «Уоллас, это Бертрам Олсон. Это из его средств тебе выплачивается стипендия». И тогда, стоя в сгущавшихся сумерках с запотевшим бокалом имбирного эля в руках, Уоллас вдруг понял, в чем заключалась цель этого праздничного обеда. «Добро пожаловать! Вот люди, которые за тебя платят. Давай же, падай ниц!»
Уоллас считает, что хоть тут ему повезло. Стипендия у него большая. Мать, работая горничной, получала вдвое меньше. О бытовых расходах он может не волноваться: денег хватает и на еду, и на оплату жилья, и на все прочее типа ноутбука или новых очков, за которые он отдал почти тысячу долларов. Сумма не такая уж огромная. Но больше Уоллас за всю жизнь не получал. К тому же, выплаты регулярные, стипендию ему перечисляют каждый месяц. А значит, он может на нее рассчитывать. Чайник закипает, и Уоллас заливает кипятком чай, который за бешеные деньги купил в магазинчике в центре города. Все они постоянно думают о деньгах: кто получил большую государственную стипендию (Миллер), чей руководитель упустил грант (Лукаса), чью лабораторию спонсирует частное лицо (Уолласа), чей проект можно будет успешно монетизировать (Ингве), кого пригласят в университет Брандейса (Кэролайн), кого приняли на работу в Массачусетский Технологический (Нору, недавно защитившуюся девушку из лаборатории Ингве), кто переводится в Гарвард (руководитель Коула), в Колумбийский (руководитель Эммы), в Юго-Западный Медицинский университет в Техасе (никто). За изменениями в судьбах преподавателей они следят, как астрономы за движением планет. Карьеры движутся по орбитам, и на них влияют определенные факторы. Кто-то после защиты остается в том же университете или опускается на уровень ниже. А перескочить с одного уровня на другой очень непросто. Стипендия – это шанс на хорошую постдокторантуру, хорошая постдокторантура – ключ к получению хороших грантов, а от хороших грантов уже и до поста декана недалеко. И все эти взлеты и падения зависят от денег. Сейчас Уолласу платит стипендию официально признанный научно-исследовательский фонд. Эдит в своей области считается главным специалистом. Все они с радостью движутся вперед, к светлому будущему. Именно ради этого Уоллас и работал всю свою жизнь. Чтобы добиться вот этих конкретных привилегий.