Уоллас отвечает медленно, обдумывая каждое слово:
– Оказывается, я завзятый мизогин.
– Что? Чушь какая-то. А кто это орал? – Миллер смотрит на него озабоченно и нежно. Снова сжимает его руку повыше локтя – как раньше, на кухне. Уолласа трясет – то ли от страха, то ли от ярости.
– Да никто, – отвечает он. – Ерунда.
– Не надо так.
– Чего не надо? Говорить правду? Это ерунда.
– Очевидно же, что нет.
– Ну так это не твоя проблема, – отстраняется Уоллас. – Я разберусь.
Миллер злится. Он тянется к Уолласу, но тот уклоняется.
– Ну хватит.
– Я в порядке.
– Не в порядке, – Миллер берет его за руку и тянет за собой. Они проходят в расположенную на третьем этаже библиотеку и прячутся в одном из отдельных кабинетиков с замком на дверях. Миллер усаживает Уолласа на край стола и становится между его ног. Он явно так просто его не выпустит. В комнате пахнет пылью и маркерами для магнитной доски. На полу жуткий сиреневый ковер. От Миллера пахнет мылом и шампунем Уолласа. Глаза у него все еще припухшие после того, что случилось вчера на пристани, после начос и халапеньо.
– Я злюсь, – говорит Уоллас, когда становится ясно, что Миллер первым не заговорит. Так и будет стоять, скрестив на груди руки, смотреть на него и терпеливо ждать объяснений.
– Я заметил.
– Она сказала, что женщины – это новые ниггеры и новые педики.
– Не совсем понимаю, что это значит.
– Она меня ненавидит.
– Похоже на то.
– Ты не слишком помогаешь, – говорит Уоллас.
– Извини, это просто ужасно, – отвечает Миллер и нежно его целует. – Мне жаль.
– Хватит подлизываться. Ты сам только позавчера меня ненавидел, забыл?
– Я тебя не ненавидел. Я тебя не понимал – и сейчас не понимаю – но я никогда тебя не ненавидел, – возражает Миллер. «Как странно», – думает Уоллас. Как странно он это говорит. Он не решается поднять глаза на Миллера. Чувствует себя сейчас слишком открытым. Стол дешевенький, сколочен из выкрашенной в желтый цвет и покрытый лаком фанеры. Уоллас хочет слезть. Но Миллер не пускает. Уоллас теребит край его серой толстовки.
– Зато я тебя ненавижу. Терпеть не могу.
– Знаю, – отвечает Миллер. – Ну что, полегчало?
– Нет, – говорит он, а затем пожимает плечами. – А может, и да.
– Хорошо.
Они снова целуются. И еще. И еще. И вскоре Уоллас уже запускает пальцы Миллеру в волосы, а тот кусает его в шею. Стол скрипит, Уоллас придвигается ближе, а затем отстраняется.
– Пожалуйста, не наставь мне засосов. Я не готов потом объясняться с народом.
– Черт, забыл, – отзывается Миллер.
– Да-да, все по-настоящему, – Уоллас толкает Миллера в грудь, и тот, вспомнив, кто они и где, отступает.
– Уоллас, я очень сочувствую. Ты не должен с таким мириться.
– Все нормально, – отвечает он. – Всем нам приходится мириться с какой-нибудь херней.
– Это верно. Но ты теперь со мной, и мне жаль, что с тобой такое случилось.
– Спасибо, – отвечает Уоллас. Он очень тронут тем, что кто-то считает его своим, что кто-то о нем беспокоится.
– Видимо, ты все же идешь играть в теннис.
– Мы же условились.
Они не представляют, чем бы занять свои тела. Чем, кроме очевидного, которое сейчас недоступно. Поэтому Уоллас целует Миллера в щеку, отчего тот вспыхивает.
– Ну я пошел.
– Ладно.
Спускаясь по лестнице, Уоллас поднимает глаза и видит, что Миллер наблюдает за ним, стоя на галерее. И снова думает о птице, об инверсии масштаба, о том, что весь огромный объемный мир с высоты кажется крохотным и плоским. Интересно, каким его сейчас видит Миллер оттуда сверху. Свет сквозь стеклянную крышу атриума падает так, что половина его тела скрыта тенью. Задрав голову, Уоллас смотрит на Миллера – отсюда кажется, что тот стал ниже ростом. Миллер машет ему рукой. И Уоллас машет в ответ.
– Позвони потом, – просит Миллер.
– Хорошо.
На вопрос, чуть раньше заданный самому себе в кухне – переживет ли он, если окажется, что прошлая ночь была разовым мероприятием, – Уоллас отвечает «нет». Сейчас, спускаясь по лестнице все ниже и ниже, осознавая, что уходит от Миллера все дальше и дальше, он отчетливо это понимает. В какой-то момент он окажется точно под ним, и в эту минуту они станут друг к другу ближе, чем когда-либо. И если кто-то посмотрит на них с еще более высокой точки, они для него сольются в одно целое.
Но входить в кого-то, быть в ком-то и быть с кем-то – не одно и то же. Одновременно существовать внутри кого-то и вне его невозможно. И, подпустив друг друга слишком близко, вы в определенный момент становитесь единой сверкающей на солнце плоскостью.
– Я серьезно, – доносится сверху голос Миллера. – Позвони или напиши.
– Обязательно, папочка, – закинув голову, смеется он в ответ.
– Не зови меня так.
– Не буду, папочка.
– Уоллас.
– Пока.
– Пока.
Их размноженные эхом голоса отлетают друг от друга все дальше и дальше, пока окончательно не стихают. А может, они, наоборот, сталкиваются снова и снова, пока не смолкнут, выбившись из сил. Как бы там ни было, Уоллас уходит. Уходит и Миллер. И в атриуме снова становится тепло и тихо.
Только мешалки в лабораториях все жужжат и жужжат.
3
Увидев, что на кортах пусто, Уоллас поначалу удивляется. Но вскоре вспоминает, что на стадионе – едва различимом отсюда белом здании с покатой крышей, похожем на выгнувшего спину кита, – сейчас идет матч. С той стороны доносится монотонная ритмичная музыка. Вскоре оттуда толпой хлынут громогласно вопящие болельщики в футболках в красную и белую полоску. Они алой волной прокатятся по кампусу и потекут дальше, к центру города, гомоня, словно пассажиры тонущего корабля. Вот это в выходных самое неприятное. То, насколько проницаемыми становятся границы. Стоит только посмотреть на человека, и он уже готов с тобой заговорить, а то и что похуже.
В прошлый уикенд Уоллас зашел в магазинчик у дома. В очереди перед ним толпились благоухающие пóтом и пивом загорелые парни. Все они были в темных очках. Время от времени кто-нибудь из них запускал руку себе в шорты, и перед взором Уолласа мелькали то клочок обнаженного бедра, то бронзовый пушок на лобке, то темная промежность. А один парень вдруг обернулся, сдвинул очки на лоб, так что стали видны его налитые кровью глаза, и обратился к Уолласу: «Бро, ты чего тут трешься? Мы же просили подождать на улице». Уоллас растерянно заморгал, не зная, как поступить. А парень продолжал смотреть на него все с тем же раздраженным изумлением, словно это не он, а Уоллас обознался. Друзья подхватили его под руки и поволокли прочь, он же все вырывался и орал: «Нет, нет, не отпускайте его. У него есть дурь. Правда же, у тебя есть дурь, бро?» И все стали оборачиваться и глазеть на Уолласа. А ведь он всего лишь зашел купить мыло и дезодорант. И мог бы сделать это в любое другое время, но выбрал именно этот момент, и в итоге про него бог знает что подумали.
Жара еще не спáла. Уоллас садится на скамейку. Достает из желтого чехла ракетку. Покрытие корта, голубое, расчерченное белыми полосами, сделано то ли из цемента, то ли из переработанной резины. Из всех кортов, на которых Уолласу доводилось тренироваться, на этом скорость отскока самая низкая. Не считая, конечно, того, покрытого влажной зеленоватой глиной, на котором он в старших классах учился играть.
Поблизости, на растущих рядком деревьях, перекликаются вороны. Уоллас ступает на раскаленную поверхность корта и начинает делать растяжку. Сначала разминает ноги, затем спину. Наклоняется то в одну, то в другую сторону, пытаясь расслабиться, скинуть напряжение. Глубоко дышит, стараясь выкинуть из головы Дану. Представляет себе, как она садится в лодку и уплывает все дальше и дальше. Нагретое солнцем покрытие корта обжигает кожу на ногах, но это приятная боль, она впитывается в тело, как вода в хлопковую футболку. Завязанный узлом позвоночник постепенно расправляется. Похрустывают суставы. Уоллас старательно тянется вперед и вжимается животом в бедра. Фигура у него не слишком подходящая для тенниса. Он не такой дылда, как Коул. К тому же пухлый, если не сказать толстый. Более серьезной физической нагрузки у него за всю неделю не бывает.
На озере Уоллас часто засматривается на гребцов, скользящих в лодках по серебристой глади воды, любуется их четкими, отточенными движениями. Он видит их, когда гуляет по берегу, слышит их доносящиеся из-за стволов деревьев звонкие голоса. А иногда застывает на скользких прибрежных камнях, завороженный тем, как плавно и слаженно они движутся, как играют мускулы на их блестящих руках.
Вдоль забора к нему, отдуваясь, трусцой бежит Коул.
– Прости-прости-прости, – выпаливает он. И, схватившись за бок, сгибается пополам. – Боже, ну и парилка.
– Да уж, печет неслабо, – соглашается Уоллас. – Ничего страшного. У меня все равно больше никаких дел на сегодня нет, – он ложится на спину, прижимает согнутую в колене ногу к груди и удерживает ее в таком положении, пока мышцы не начинают приятно ныть.
Коул бросает сумку на скамейку и тоже начинает разминаться. Растягивает свои длинные, бледные, уже начинающие розоветь от солнца ноги, но во всем его поведении сквозит какое-то напряжение. На Уолласа он старается не смотреть. Шершавое покрытие корта царапает затылок.
– У тебя все хорошо?
– А, да, отлично. То есть нет. То есть да.
– Что ж…
– Да ерунда, – Коул приподнимается с земли и садится. – Просто… Блин. Не знаю.
– Ладно, – Уоллас тоже не спеша принимает сидячее положение. А Коул снова растягивается на земле.
– Ты пользуешься тем приложением?
– Каким приложением?
– Сам знаешь, – Коул, вспыхнув, отводит глаза и принимается смотреть на деревья и дорожку, которая, петляя, спускается к озеру.
– Для геев?
– Угу, им.
– О, ну да, иногда, – на самом деле Уоллас несколько недель назад это приложение удалил, но не считает нужным этого уточнять. Коул всегда твердил, что сам приложением не пользуется и очень счастлив, что они с Винсентом познакомились до того, как в ход пошли новые технологии. Ну те, что с помощью геолокации вычисляют ближайшего к тебе гея, который не прочь поразвлечься. И Уолласу вечно приходилось прикусывать язык, чтобы не брякнуть, что Коул бы в приложении пользовался большим успехом. Он этакий типичный привлекательный гей – высокий, красивый парень. Веселый, остроумный, вежливый. К тому же белый, что для гея всегда плюс. Конечно, ничего подобного он не говорит, потому что Коул считает, что типичный привлекательный гей – это непременно человек поверхностный и недалекий. Конечно, есть среди них и такие, но их не больше, чем в любой другой группе людей. Сам Уоллас удалил приложение лишь потому, что ему надоело ощущать себя невидимым и день за днем о