– Так, Миллер, иди-ка сюда, – Ингве призывно машет ему рукой, и в конце концов Миллер подчиняется. Уоллас смотрит ему вслед. Место Миллера тотчас занимает Роман. Клаус, стоя под деревом, говорит что-то по-немецки в телефонную трубку. Ингве тащит Миллера к Зоуи. На той теперь надет какой-то жуткий кардиган, темный, бесформенный, с дырой на плече. К тому же он явно ей велик.
– Уоллас, – окликает его Роман. Уоллас поднимает глаза и смотрит, как тот устраивается на месте Миллера. Он кивает в ответ. От Романа пахнет джином. Он переводит взгляд на Клауса, затем снова смотрит на Уолласа и, подмигнув, с улыбкой сообщает: – У меня большие неприятности.
– Бывает, – отвечает Уоллас.
– И эти тоже не отстают, – Роман указывает глазами на Коула и Винсента.
– Такое уж время года, – отзывается Уоллас.
– Ты меня сегодня удивил, – говорит Роман. Эмма выворачивает шею, чтобы взглянуть на него.
– Я сам себя удивил.
– Тшш! – шикает на них Эмма. – Глядите, Ингве заделался сводней.
Уоллас пытается расслышать, о чем говорят Миллер с Зоуи. Та общается, в основном, руками. Жарко, размашисто жестикулирует. Кажется, изображает какие-то альпинистские приемы. Делает вид, что хватается за камень и взбирается на неприступную скалу. Миллер кивает. И тоже начинает что-то изображать. Ее руки ложатся ему на бедра, исправляют позу, затем сжимают запястья и принимаются двигать его руками. Ингве громко смеется и хлопает Миллера по спине.
– А я и не знал, что ты, Уоллас, пользуешься приложением. Думал, ты выше этого. Я тебя там и не видел-то никогда.
– Я тебя забанил, – отвечает Уоллас, не сводя глаз с Миллера и Зоуи. Подобные парочки он часто видит на пристани, или в кафе, или в парке с колясками. Перед такими весь мир открыт. Миллер скрещивает руки на груди. И подпирает кулаком подбородок.
– Вот сейчас было обидно, – говорит Роман.
– Сомневаюсь.
– Не сомневайся. Не то чтобы прям сильно обидно, но неприятно. Мы ведь все-таки друзья, нет?
– А ты для этого приложением пользуешься, Роман? Чтобы общаться с друзьями?
– Иногда, – отвечает тот. – А ты что там делаешь? Ищешь программы для желающих похудеть?
Уоллас оборачивается к Роману, наконец обращая на него внимание, чего тот и добивался.
– Чего тебе надо, Роман?
– У меня есть теория, – отзывается тот, – есть теория, что ты соврал. Что это не ты видел Винсента в приложении.
– Заткнись, – обрывает его Эмма. – Становится все интереснее.
Уоллас, проследив за ее взглядом, снова смотрит на Миллера и Зоуи. Но те по-прежнему просто разговаривают. Ингве стоит, положив руку Миллеру на плечо, но сам смотрит в сторону, на лежащих рядом Лукаса и Нэйтана. Никаких признаков того, что ситуация как-то переменилась, стала интереснее, нет. Уоллас ничего не понимает. Злится. И щиплет Эмму за бедро. Та взвизгивает от боли.
– Глаза тебе на что, дурачок? Смотри!
И Уоллас смотрит.
– По-моему, ты кого-то покрываешь, – не отстает Роман.
Уоллас смотрит, смотрит и, наконец, видит: видит лицо Ингве. Сначала тот стоял так, что оно было в тени, но теперь меняет позу, лицо попадает в луч света, и сразу становится заметно, как он взбешен. Пожирает глазами Лукаса и Нэйтана, и челюсть его ходит из стороны в сторону. Он все сильнее сжимает плечо Миллера, и в конце концов тот хватает его за запястье.
– Эй-эй, Ингве, чувак, пусти-ка меня, – говорит он. Ингве изумленно оборачивается на него, но тут же приходит в себя.
– Думаю, Коула, – наконец выдает Роман. – Думаю, ты покрываешь Коула, – выдыхает он Уолласу в ухо. Дыхание у него влажное и теплое. Уоллас резко оборачивается, и они сталкиваются нос к носу. Теперь Уолласу отчетливо видны алые волоски в бороде Романа. Его гладкие щеки. Вид у него вблизи почти невинный. А ноздри вдруг раздуваются. Уоллас, как завороженный, следит за игрой света в его глазах. Что в них такое? Желание выкинуть какую-то каверзу? Но и не только оно, есть что-то еще. Уоллас вдруг вспоминает, как всего пару секунд назад язык Романа влажно причмокивал возле его уха, и его пробирает дрожь.
– Что за игру ты затеял? – спрашивает он.
– Это не игра, – отвечает тот. И неожиданно оборачивается к Эмме: – Как там Том?
Та, вздрогнув, отхлебывает кофе из кружки. Кажется, она постепенно начинает трезветь.
– О, прекрасно. Пишет эссе о Толстом.
Снова налетает ветер, и ветви деревьев приходят в движение. Уоллас поднимает глаза. Над головой мелькает белое брюшко – это птичка. Поначалу она летит низко, но постепенно взмывает все выше и вскоре перемахивает через забор.
– О Толстом? Мне больше по вкусу Золя, – улыбается Роман.
Эмма сдержанно кивает. И снова отпивает из кружки с эмблемой «Пэкерс»[8]. Миллер оглядывается назад. Их с Уолласом взгляды встречаются, и Уоллас отводит глаза. Роман неотрывно наблюдает за ним.
– Очаровательно, – фыркает он.
– Тебе бы к окулисту сходить, – замечает Уоллас куда невозмутимее, чем стоило бы.
– Чтобы лучше тебя видеть, дитя мое? – широко улыбается Роман.
– Прошу прощения, – говорит Уоллас. – Эй, Эмма, мне нужно встать.
– Зачем? – недовольно вопрошает Эмма. Она наконец-то удобно устроилась, и тут такое.
– Хочу в туалет, – предельно вежливо отвечает он. Отстраняется от нее и встает на ноги. Идет к дому, поднимается на крыльцо, и все это время Роман глаз с него не спускает. Уоллас чувствует спиной его давящий взгляд.
Ему все же удается добежать до ванны, прежде чем его начинает выворачивать. Все, что он проглотил за ужином, просится наружу. Мерзким месивом оседает в унитазе. Желудок скручивает спазмами, лицо горит. Голова раскалывается, и от каждого нового вдоха где-нибудь начинает ныть. Он ненавидит Романа. Ненавидит так сильно, что готов растерзать его голыми руками.
Уоллас сидит на краю ванны и сосет кубик льда, когда кто-то вдруг негромко стучит в дверь. Поначалу он думает, что это Эмма, и потому не отзывается. Она либо поймет намек, либо просто войдет. Уоллас перекатывает во рту лед. Пытается прийти в себя. В дверь снова стучат, на этот раз громче. А затем раздается голос Миллера:
– Уоллас, ты еще там?
– О, прости, тебе в туалет нужно? – спрашивает он.
Миллер распахивает дверь, входит. Садится на крышку унитаза.
– Что случилось? Я обернулся, а тебя уже и след простыл.
– Ничего, просто мне стало как-то не по себе, и я ушел.
Миллер прикладывает ладонь к его лбу и хмурится.
– Ты что, заболел? Температура поднялась?
– Ответ отрицательный. На оба вопроса.
– Но лоб у тебя теплый.
– Лето же, – говорит Уоллас. И снова перекатывает кубик льда во рту. Миллер внимательно его разглядывает.
– Хочешь полежать? У меня в комнате прохладно. Вентилятор работает.
Идея спрятаться от всех, побыть одному в темном прохладном помещении звучит очень заманчиво.
– Да, – отвечает он, и Миллер кладет руку ему на затылок.
– Хорошо, – говорит он. – Пошли.
В доме темно. Они поднимаются по лестнице на второй этаж и сворачивают налево. Миллер занимает длинную угловую комнату. С круглым окном, из которого открывается вид на синеющее в отдалении озеро. Стены в ней увешаны картами и открытками, на подоконнике несколько подушек и теплый плед, а под ним – заваленный книгами шкафчик. Широкая удобная кровать застелена лоскутным одеялом. В комнате пахнет Миллером – апельсинами и солью. У шкафа стоит его велосипед. Половицы поскрипывают под ногами.
– Сюда, – кивает на кровать Миллер. Тут и правда куда прохладнее, чем во всем остальном доме. В другом окне, перегоняя воздух, жужжит вентилятор. Миллер тянется к выключателю, но Уоллас качает головой.
– Не надо, – говорит он. – Так хорошо.
Опускается на кровать, растягивается на спине и смотрит в потолок, который кажется слишком низким для Миллера.
– Хочешь, чтобы я ушел?
– Ты все пропустишь, – говорит Уоллас.
– Я бы лучше остался.
– А как же ледяная девушка?
– Ледяная девушка?
– Ну та, которая колола лед. Она пришла ради тебя. Не стоит ее разочаровывать.
– Ты про Зоуи? О, у нее все хорошо.
– Она сочла тебя забавным парнем. Я видел.
Миллер стоит у закрытой двери и поигрывает дребезжащей ручкой.
– Не знаю, какого ответа ты от меня ждешь.
– Никакого, – говорит Уоллас. Спор отнял у него последние остатки энергии. Он накрывает лицо подушкой. От нее так приятно пахнет – Миллером.
– Я хочу остаться.
– Так оставайся. Ты у себя дома.
Миллер ложится рядом с ним, на бок. Кладет руку ему на живот, и Уоллас немедленно чувствует себя беззащитным. Хочется отпихнуть его руку, остаться в одиночестве. Миллер подкатывается ближе и утыкается лицом ему в плечо. И ногу забрасывает на ногу Уолласа. Прямо как в тот раз, когда они лежали в его постели.
– А если войдет кто-нибудь? – спрашивает Уоллас.
– Пускай.
– Ты же не хочешь, чтобы о нас узнали.
– Что узнали? Ингве и Лукас постоянно так делают.
– Но мы не Ингве и Лукас. Мы раньше так себя не вели.
– А как мы раньше себя вели?
– Не знаю, собачились? Ты постоянно ко мне цеплялся.
– Ничего подобного. Это ты ко мне цеплялся. Вечно зыркал на меня глазами в коридоре. Я вообще долго думал, что ты меня ненавидишь.
– Как тебя можно ненавидеть? – возражает Уоллас. – Ты же такой милый.
– Стараюсь.
За окном кто-то безуспешно пытается завести машину. По улицам носятся чьи-то дети. Стоят последние летние деньки, скоро ночи станут длиннее. Как можно упускать все это, торча в комнате с кем-то, кто то ли болен, то ли нет?
– Ты пропустишь вечеринку, – говорит Уоллас.
– Мне все равно. Да и по-любому все уже расходятся, – уверяет Миллер, обдавая жарким дыханием его плечо. И Уоллас сдается. Слишком трудно было бы от этого отказаться, слишком трудно было бы остаться одному в темноте после того, как он уже побыл там с Миллером. Чего он по-настоящему боится – этот холодный блестящий страх так и скребет внутри – что никогда уже больше не сможет оставаться в темноте в одиночестве. И, утратив то, что у него есть сейчас, всегда будет снова и снова стремиться его найти.