– По-моему, Уоллас, не стоит тебе совать нос в чужие дела. Не то однажды сломаешь кому-нибудь жизнь.
– Это несправедливо, – вступает Миллер. – Перестань.
– А в чем дело, Миллер? Он влез, куда не просили.
– Малыш, – увещевает Коул. Щеки его горят. Он виновато смотрит на Уолласа, но тот лишь качает головой. В конце концов, он сам все это начал. Он заслужил.
– Нечестно винить Уолласа. Мы же друзья. Все иногда лажают, хорош уже, – вмешивается Ингве.
– Ничего, Ингве, пускай, – пожимает плечами Уоллас. – Винсент явно очень зол на меня. Все нормально.
– Все нормально, – повторяет Винсент. – Знаешь, Уоллас, если у тебя нет парня, это не значит, что мы все тоже должны страдать за компанию.
– Верно, – говорит Уоллас. – Ты прав.
– Винсент, – встревает Эмма. – Успокойся уже.
– Нет, Эмма. Я должен это сказать. А то он просто не понимает. Не понимает, что чужие отношения – это ему не игрушки. Что он не имеет права гадить другим. Это настоящая жизнь, Уоллас. Понял меня? Настоящая жизнь.
Уоллас медленно кивает, стараясь, чтобы кивок вышел безупречным, чтобы в нем чувствовалось искреннее раскаяние. У него получится. Каяться, покаянно склонять голову – это важные жизненные навыки.
– Извини, – говорит Уоллас. – Прости за то, что доставил тебе столько неприятностей. За то, что обидел тебя. Я просто не подумал.
– Ты просто не подумал, – фыркает Винсент. – Просто не подумал о последствиях. О том, что кто-то пострадает. А это не игра, Уоллас. Это моя жизнь. И жизнь Коула. В следующий раз, уж будь добр, думай о других.
– Обязательно. Прости, – тихо отзывается Уоллас. В горло словно влили расплавленный асфальт. Миллер и Коул в панике переглядываются. Эмма гладит его по колену и лепечет что-то успокаивающее. Винсент снова принимается хлебать свою мимозу.
– Уоллас, – начинает Коул, но Уоллас поднимает на него глаза и улыбается.
– Все хорошо, Коул. Все в порядке.
Все потрясенно молчат, но вскоре тишину нарушает бренчание ножей и вилок. Прямо как вчера за ужином, когда Роман унизил его, а все, как ни в чем не бывало, вернулись к еде, вежливо отказываясь замечать, что ему нанесли удар. Уолласу не грустно. Ни скорбь, ни отчаяние его не переполняют. В конце концов, он был к этому готов. Со вчерашнего вечера ожидал ответного удара. Даже удивительно, что Винсенту на это потребовалось так много времени. Уоллас вытирает губы салфеткой и отправляет в рот еще кусочек блинчика.
Старательно жует, хотя вкуса почти не ощущает. Миллер смотрит на него с тревогой, словно ждет, что он в любой момент испарится. Уоллас запивает блинчик кофе.
– А ты, Эмма, чем сегодня будешь заниматься? – спрашивает он.
– Ой, наверно, просто посплю, – смеется она. – Или почитаю.
– Я тоже, – подхватывает Уоллас. – Взял вчера в библиотеке книгу, про которую Том говорил. Пока нравится.
– Правда? – криво усмехается она. – Не говори Тому, не то он постоянно будет тебе что-нибудь советовать.
– А я совсем не против, – заверяет Уоллас. Том их не слушает, слишком занят своими блинчиками и беконом. Заедать стресс явно вошло у него в привычку. Он всегда свирепо набрасывается на еду, когда что-то его нервирует. Уолласу это знакомо. У него и самого от волнения разыгрывается зверский аппетит. – Что ты сейчас читаешь?
– Ой, я на строгой диете, одна Джуди Блум, – отвечает Эмма. – Классика, сам понимаешь.
Они невесело смеются. Глаза у Эммы красные. Она снова злится из-за того, как с ним обошлись, но, как и все остальные, не произносит ни слова.
– О чем это вы там шепчетесь? – спрашивает Ингве. – Расскажите всем, мы тоже хотим посмеяться.
– Мы обсуждаем книги, – с вызовом заявляет Эмма. – Ну, знаешь, настоящие взрослые книги.
Ингве смотрит на них с любопытством, наклоняется поближе и произносит заговорщицким шепотом:
– Обожаю настоящие взрослые книги.
Эмма не знает, как на это реагировать. Уоллас смеется. А Лукас объясняет:
– Вообще-то он не врет. Он очень любит русскую литературу. А еще Мьюра – по неясным причинам.
Эмма хмурит брови. А Том, внезапно заинтересовавшись разговором, вскидывает голову.
– Русская литература? Я сейчас как раз работаю над ее критическим анализом, – сообщает он. – Там столько измен, – от последнего слова Коул и Винсент вздрагивают. Уоллас наблюдает за ними – за тем, как они вдруг меняются в лице, напрягаются, застывают. – Ну знаете, эти русские. У них очень строгие моральные нормы.
Ингве кивает и смущенно ерзает, осознавая всю неловкость ситуации.
– Да, милый, точно, – подхватывает Эмма. – Очень строгие моральные нормы.
– Некоторые считают, что Толстой…
– Пойдем сегодня на яхте? – спрашивает Миллер у Ингве.
– А ты хочешь? Можно.
– Я бы с удовольствием, – говорит Эмма.
– И я, – подхватывает Лукас.
– Хочешь с нами, Уоллас? Можем взять яхту побольше, – предлагает Ингве. От перспективы провести день на озере, под солнцем, среди всего этого мельтешения, Уолласа начинает подташнивать. Больше всего ему хочется вернуться в свою прохладную спальню, забраться в постель и уснуть на веки вечные.
– Нет-нет, спасибо. Я лучше побуду дома.
Миллер явно разочарован, но Уоллас этого просто не вынесет. Не сможет заставить себя так долго пробыть во внешнем мире. Ему отчаянно нужно спрятаться, уйти в себя.
– Как жаль, – говорит Ингве. – Мы бы отлично повеселились.
– Ну нет, давай с нами, – уговаривает Эмма, вцепившись ему в руку. Уоллас смотрит на нее в ответ, очень надеясь, что взгляд вышел жалобный и виноватый. Хватит с него на сегодня людей. Он сыт по горло. И минуты лишней не продержится. Так больше не может продолжаться.
– Не могу, – говорит он. – Ну, мне пора.
Прямо как в пятницу. Все повторяется. Уоллас целует Эмму в щеку.
– Я тоже пойду, – заявляет Миллер.
Уолласу хочется заорать. Похоже, эти выходные он не переживет. Не переживет этих постоянных повторов. И все же он не орет. Заталкивает крик поглубже в горло.
– Но мы-то на яхте выйдем? – Ингве торопится вырвать у Миллера обещание, пока тот не ушел.
– Да. Часа в три.
– Отлично. Я позвоню, забронирую лодку.
– Здорово. Спасибо, Ингве.
– Да ладно, – отмахивается тот. Уоллас уже вылезает из-за стола, и Миллер бросается за ним. Они заворачивают за угол. Из кафе их теперь не видно, и Миллер берет его за руку. Уоллас не противится.
– Все хорошо? – спрашивает он.
– Да, нормально, – отвечает Уоллас. – Но я устал и хочу пойти домой. Хочу побыть один, если ты не против.
– Не против, – говорит Миллер. – Мне очень жаль, что Винсент так с тобой обошелся.
– Я сам напросился, – говорит Уоллас и смотрит мимо него, на уходящую вдаль улицу. Миллер сжимает ему руку, что, вероятно, должно его успокоить, внушить уверенность. В чем же Миллер пытается его убедить? Что он пытается сгладить, что исправить?
– Неправда, – возражает Миллер. – Ты такого не заслужил.
– А кто вообще что-то заслужил? – спрашивает Уоллас.
– Да брось.
– Все нормально, – заверяет Уоллас. – Все в порядке.
– Нет, не в порядке.
– Миллер, я не могу снова вести этот разговор, – быстро перебивает Уоллас. И выдергивает у него руку. – Просто не выдержу. Я не злюсь. Не бешусь. Но я не могу опять об этом.
– Уоллас.
– Нет, Миллер. Просто не могу.
Наверное, это самые правдивые слова из всех, что он произнес за утро. Он отказывается продолжать, отказывается повторять все тот же сценарий, не хочет больше говорить на языке, по вине которого мир напрочь лишается честности. Уоллас не хочет, чтобы он вновь его поглотил – этот способ существования, когда ты смотришь, но не видишь, когда произносишь слова, но не говоришь. От того, что скажешь «мне жаль» или «ты этого не заслужил», сам факт случившегося никуда не денется. Уоллас просто устал.
– Чего не можешь? – спрашивает Миллер. – Чего ты не можешь? Не хочешь со мной разговаривать? Отлично. Не хочешь быть рядом? Превосходно. Давай иди. Все о’кей. Пока.
– Я не то имел в виду.
– А что тогда?
Что хочет побыть один. Что ни с кем сейчас не хочет разговаривать. Ни с кем не может быть рядом. Что все это его вконец измотало. Что больше всего на свете ему хочется выскользнуть из этой жизни в следующую. Что он в ужасе. Что жаждет рухнуть на землю и никогда больше не шевелиться. Что он сам не знает, чего хочет, но точно не этого, не двигаться дальше по дороге, вымощенной словами, которые они уже произносили, и поступками, которые они уже совершали. Уж лучше разрушить все и начать сначала.
– Не знаю, – говорит он и добавляет: – Я просто хочу побыть дома один. Может, лечь поспать.
– Ладно, – говорит Миллер. – Хорошо.
Порывшись в карманах кофты, он достает пачку сигарет, закуривает, затягивается и выпускает изо рта струйку дыма. Затем приглаживает рукой волосы.
– Черт, – бормочет он. – Черт.
– Я не злюсь, – говорит Уоллас.
– Знаю. Все хорошо. Просто все это так задолбало.
– Что именно?
– Не знаю, Уоллас. Ты, я, вся эта хрень с Коулом и Винсентом. Я даже на яхте не хочу идти. Предложил просто потому, что надоели все эти драмы.
– Знаю. Я догадался. Очень сочувствую, правда.
– Но теперь мне придется, – Миллер снова затягивается. – Придется кататься на гребаной яхте с Ингве и остальными.
– Я не могу с вами, Миллер.
– Знаю, что не можешь. Но потом мы увидимся? – спрашивает он тихим, вкрадчивым голосом. Уоллас просовывает руку под край его кардигана и касается пальцами обнаженного живота.
– Не знаю, Миллер. Может быть.
– «Может быть» меня не устраивает, Уоллас, – из уголка его рта вырывается струйка дыма. – Мне нужно хоть что-то. Да. Нет. Но не «может быть».
– Зачем тебе вообще со мной видеться?
– Выходные еще не закончились, – отвечает он и улыбается. Улыбка выходит прежняя, застенчивая, та, из-за которой и начались все их неприятности. Уоллас отводит глаза.
– Позвони, – говорит он. – Там видно будет.