Стемнело, озера теперь почти не видно. Небо затянули те пухлые фиолетовые тучи, приближение которых Уоллас заметил еще пару часов назад. Дует промозглый ветер. Дождь, очевидно, все ближе. Где-то в отдалении уже ворочается гром. Определенно будет гроза.
Когда они возвращаются, столик их уже занят. Приходится сесть за другой, к несчастью, он прямо рядом с оркестром – все ближайшие к нему столы, как нарочно, свободны. На пристани уже собрались сотни людей. Возможно, это последние теплые выходные. Вскоре вечерами уже нельзя будет прогуливаться по набережной. Пара недель – и всему конец.
Теперь они сидят за столом желтого цвета. Бриджит, поджав под себя ноги, задумчиво облизывает мороженое. Уоллас ест медленно. В животе по-прежнему крутит, ноет желудок. Над столом кружат осы, привлеченные мороженым и лужицей пролитого кем-то пива. Уоллас грозно смотрит на них, словно надеется, что это их отпугнет. Бриджит смеется.
– Можешь себе представить, что завтра уже понедельник? – спрашивает она, со стоном запрокинув голову. – Мне даже не верится.
– Понедельник каждую неделю бывает. Это что-то вроде тренда.
– С юмором у тебя не очень.
– Знаю. У всех нас есть свои сильные и слабые стороны.
– Злой ты, – отзывается она сухо, но не сердито. – Слышала, у вас с Кэти был разговор.
– Кто тебе сказал?
– Сама Кэти.
– О, можно было догадаться, – говорит он.
– Если хочешь… Ну, сам понимаешь.
– Понимаю, – отвечает он. – Понимаю, спасибо. Но думаю, деваться некуда, нужно просто взять и сделать все.
– Ладно, – кивает Бриджит, однако убедить ее, кажется, не удалось. Она беспокойно хмурит брови. «Интересно, что именно сказала ей Кэти, – думает Уоллас. Как она все это подала». – Кстати, она была не в восторге от того, что ты сегодня ушел.
– Ага, я заметил, что она разозлилась. Впрочем, она всегда злится.
– Это верно. Все потому, что у нее скоро защита. Вот уедет она, и все снова станет хорошо.
– А после нее уедешь ты, – тихо произносит Уоллас. – Ты следующая.
– А потом твоя очередь! – жизнерадостно объявляет Бриджит, и Уоллас съеживается и замолкает. Мороженое отличное, такое холодное. И хорошо, что он выбрал ванильное – ненавязчивый вкус. Уоллас водит ложкой по губам, пока не чувствует, что те онемели. Салфетка, которой обернут стаканчик, размокла. Бриджит, догадавшись, что чем-то его задела, смотрит виновато. Но за что она просит прощения? В чем смысл перед ним извиняться?
– Эдит, – начинает Уоллас, глядя на воду, но прижимает язык к зубам. – Эдит велела мне очень серьезно подумать над тем, чего я хочу. Действительно ли я хочу остаться тут. В аспирантуре.
– Боже, – Бриджит закатывает глаза. – Вот же претенциозная пизда.
– Бриджит, – укоряет он.
– Но это правда. Что за вопрос вообще?
– Очень серьезный. У меня вышли кое-какие терки с Даной. Рассказывать особо нечего, но Эдит не на моей стороне.
Посерьезнев, Бриджит уточняет:
– Она что, хочет тебя выставить?
Уоллас не отвечает. Набирает в ложку побольше мороженого и сует его в рот, наслаждаясь тем, какое оно идеально холодное. Бриджит сжимает его руку.
– Ну так как?
– Она просит очень серьезно подумать над тем, чего я хочу, – отвечает он. – И это справедливо. Я ее понимаю.
– А я нет, – отзывается она. – Я вообще не понимаю.
– Не прикидывайся, Бриджит. Ты же знаешь, что мне было нелегко.
– Всем нам нелегко.
– Тебе – нет.
– Неправда, – возражает она. – И мне было сложно. Охрененно сложно.
– Серьезно? – спрашивает Уоллас и моментально понимает, что задел ее чувства. Сначала она смотрит на него изумленно, затем – негодующе.
– Уоллас, ты иногда такой эгоист. Представь себе, мне тоже непросто приходится. Думаешь, очень приятно работать среди белых, которые примерно раз в час дают тебе понять, что ты полная идиотка? Ты не в курсе, что Эдит просила меня поделиться с ней рецептами японских блюд?
– Но ты же не японка, – пытается пошутить Уоллас, однако Бриджит в ответ лишь морщится от отвращения.
– И все-то я делаю недостаточно хорошо. Да я могла бы лекарство от рака изобрести, а Эдит бы этак на меня посмотрела, типа, ох, ну конечно, чем таким, как ты, еще заняться. Я для них не личность, Уоллас. Не Бриджит. А «та азиатская девушка». Только лицо – да и то в лучшем случае.
– Извини, – говорит он. – Мне правда очень жаль.
Его и самого бесит эта машинальная реакция. Это «извини, мне так жаль» настолько бесполезная штука, что предлагать ее в качестве ответа почти оскорбительно. Хочется проглотить собственные слова, затолкать их обратно. И пока она впитывает эти бессмысленные фразы, он замечает в ее глазах разделяющую их стену. Пусть ближе, чем Бриджит, у него в лаборатории никого нет, все равно она есть между ними, эта стена. Они прижимаются к ней, каждый со своей стороны, но проникнуть сквозь нее, увидеть друг друга по-настоящему, не могут. И сейчас Уоллас как раз припадает к этой внутренней стене.
– Бриджит.
– Да все нормально.
– Бриджит.
– Уоллас.
Они оба на взводе. Подтаявшее мороженое стекает по ее пальцам, она поднимает руку и слизывает его. В уголках глаз блестят слезы. Похоже, он недооценивал глубину ее переживаний.
– Если ты уйдешь, – говорит Бриджит, разглядывая свой рожок, – если уйдешь, просто не знаю, что я буду делать. Правда. Но если оставаться здесь для тебя так мучительно, тогда лучше уходи.
– Я не хочу тебя бросать, – отзывается он. – И неудачником быть не хочу.
– Но ты и не будешь, – возражает она. – Бросить аспирантуру не означает стать неудачником. Тем более, если это сделает тебя счастливее.
– А как же ты?
– Придется как-то с этим примириться, – смеется она. – Но я буду за тебя рада.
– Давай сбежим вместе, – предлагает он чуточку серьезнее, чем собирался. – Уедем куда глаза глядят и ни разу не обернемся назад.
– Звучит, как сладкий сон, – отвечает она, но затем качает головой: – Понимаешь ли, Уолли, каким бы сладким сон ни был, все равно рано или поздно приходится просыпаться.
– Мне ли не знать, – кивает он. И все же не может перестать мечтать о жизни с Бриджит, такой простой и понятной, выстроенной согласно их представлениям о счастье. Можно было бы поселиться в ее маленьком домике с садиком в Ист-Сайде, варить вместе джемы и соусы, валяться с книжкой ленивыми солнечными вечерами. Спрятаться от всего мира и жить только вдвоем.
Доев мороженое, они поднимаются из-за стола. Разминают затекшие тела. Бриджит крепко обнимает Уолласа на прощание, ему ужасно не хочется ее отпускать.
– Останься, – просит он. – Пожалуйста.
– О, Уолли, – она целует его в щеку. – С тобой все будет в порядке. Береги себя, ладно?
Он провожает ее до верхнего яруса, машет рукой. А затем долго смотрит ей вслед, смотрит, как постепенно растворяется в темноте ее белый свитер. Все остальные ему абсолютно не важны. Не имеют значения. Не имеют значения. Не имеют значения.
Уоллас идет домой. Он сильно устал, мысли еле ворочаются в голове. Днем он так долго торчал на солнце, что его клонит в сон. Хочется наполнить ванну и долго валяться в ней в полудреме. Жаль, нельзя просто взять и телепортироваться в свою квартиру. Хорошо хоть, идти недалеко. В белом свете фонарей он шагает по обсаженной деревьями улице. Вчера в это время он был в другой части города, с Миллером. С тех пор прошло только двадцать четыре часа – один оборот земли, одно перемещение во времени и пространстве.
Есть теория, согласно которой каждое мгновение нашей жизни совершается постоянно, и все они происходят одновременно. Он снова вспоминает ту строчку из «На маяк»: «Все жизни, те, что впереди, те, что давно прошли, как лес шумят, как листопад». Каждое мгновение. И ночь, проведенная с Миллером, и все события его жизни, что к ней привели, и тот мужчина в темной комнате – его костистое лицо теперь навсегда останется у Уолласа в памяти, и разрывающая на части боль от вторжения в тело – все это происходит вечно и непрерывно. И тот пацан, на которого набросился Миллер, которого он так отчаянно избивал, и его горячая кровь, оросившая грязный заводской пол, – все это происходит одновременно, существуют каждую секунду.
Уоллас останавливается, придавленный тяжестью этого осознания. Хватается рукой за кирпичную стену, наклоняется, и его выворачивает. Двое крупных парней, шагавших мимо по тротуару, замирают и смотрят на него.
– Эй, чувак, ты в порядке? – спрашивают они, по-среднезападному четко выговаривая слова. – Все нормально?
Уоллас отмахивается, и те, не требуя больше никаких объяснений, идут дальше своей дорогой. Народу на улице много. Одни окликают друзей. Другие толпятся возле бара в конце переулка, кто-то курит. В воздухе пахнет дождем, сигаретами, пивом и мочой. Уоллас утирает рот. Глаза жжет.
Вернувшись домой, он, как и утром, залезает в ванну. Воду на этот раз делает не настолько горячей, чтобы казалось, что мясо слезает с костей, но все же довольно теплой. Он лежит, привалившись затылком к кафельной стенке, уровень воды постепенно поднимается. Внутри все бурлит и пылает. Плитка в ванной желтая, лампочка над зеркалом слишком яркая, но Уоллас накинул на нее голубой шарф. Так, конечно, можно и пожар устроить, но он не собирается надолго тут задерживаться. Интересно, чем сейчас занят Миллер? Он обещал позвонить, но так и не объявился.
Наверное, он уже дома, с Ингве и Лукасом. Может, и Эмма с Томом к ним зашли, и Коул с Винсентом – вся компания собралась. Уоллас плещет водой в лицо, трет глаза, пытаясь побороть неуверенность. Останься он утром в кровати Миллера, и все могло бы сложиться иначе.
Но думать об этом нет смысла, нет смысла хотеть, чтобы все было по-другому, не так, как есть. Когда из этого выходило что-то хорошее? Когда это ему удавалось изменить мир, подогнав его под свои желания и нужды? Жизнь несется вперед, оставляя его позади; не дано ему получать удовлетворение от текущего положения вещей. Теперь он опускает голову на край ванны и смотрит вниз, на коричневый коврик, весь усыпанный волосами.