– Уоллас…
– Нет, Миллер, я ведь уже объяснял тебе там, в твоей комнате. Все это не имеет значения. Я постоянно злюсь, но это неважно. Все ждут, что я отреагирую. Сделаю что-нибудь. Но я не могу. Потому что помню – как бы я ни поступил, это ничего не изменит. Я не могу отмотать жизнь назад. Не могу стереть те ее части, которые мне не нравятся. Не могу уничтожить то, что уже случилось. Значит, это не имеет значения. Ты это сделал. Теперь это часть нас. Часть нашей истории. Ты не можешь просто взять и выбросить свой поступок, как рыбку на рыбалке. Не можешь заменить его другим, как разбитое стекло. Он просто есть. Он теперь навсегда.
– Я не понимаю, – возражает Миллер. – Не въезжаю в то, что ты говоришь. Почему, если что-то случилось, мы не можем об этом поговорить? По-моему, как раз наоборот, разве нет? Мы должны об этом поговорить.
Уоллас качает головой, и перед глазами снова плывет. Он накрывает лицо подушкой и выдыхает в плотную ткань. Хочется кричать. Он не знает, как объяснить Миллеру, что слова бессмысленны, что это лишь сотрясение воздуха. В пересохшем горле жжет. Вот бы сунуть голову под воду и пить, пить до скончания времен.
– Думаю, в этом и разница между нами, – говорит Уоллас. – Ты хочешь поговорить об этом. А я не вижу смысла.
– Я не могу притворяться, что ничего не было.
Уоллас улыбается в подушку.
– Но факт остается фактом, Миллер. Мне, чтобы знать, что это произошло, говорить об этом не нужно.
– Тогда почему ты на меня не злишься? Почему не орешь? Пожалуйста, сделай хоть что-нибудь.
– Мы это уже проходили, – говорит Уоллас. – Надоело. Хватит с меня.
– Неправда. Лучше скажи честно.
– Я честно говорю.
– Что-то не похоже, Уоллас. Не похоже на по-настоящему честный ответ.
Уоллас снимает с лица подушку и садится. Все тело саднит. Превозмогая боль, он выпрямляется и оборачивается к Миллеру.
– Ты считаешь, если я причиню тебе достаточно сильную боль, тебя перестанет мучить чувство вины. А сейчас ты кажешься себе чудовищем. Но штука в том, что я ничего тебе не должен, – говорит Уоллас. – Я уже подрался с тобой и не обязан делать тебе еще больнее. Не будь эгоистом.
– Я не… – начинает Миллер, но осекается. Растягивается на спине и накрывает лицо рукой. Уоллас ложится рядом, прижимаясь плечом к его плечу. И, сосредоточившись на этом ощущении, начинает проваливаться в сон; мир смягчается, отступает, и вот уже Уолласу начинает казаться, что он плавает в море опавших листьев. Миллер размеренно дышит, и звуки эти кажутся Уолласу странно знакомыми – ну конечно, это ветер шелестит в зарослях кудзу.
Когда они просыпаются, тела у обоих ноют, покрытые синяками и запекшейся кровью. Они выбираются из постели в тот серый час, когда ночь начинает неумолимо превращаться в утро, и вместе отправляются в душ. Уоллас прислоняется к дальней стенке, а Миллер борется с краном, пытаясь настроить нужные ему напор и температуру воды. Сначала струя бьет Уолласу в грудь, но вскоре из душа начинает поливать их обоих. Ванная постепенно заполняется паром. Уоллас закрывает глаза, чувствуя, как по лицу и телу бегут горячие струйки. Миллер, как более высокий, упираясь руками в стену, пробирается в дальний конец ванны. Рассчитана она на одного, вдвоем тут сложно развернуться.
Вода приятно греет лицо и плечи. Уоллас набирает ее в ладони и плещет себе на глаза и губы. В этом городе вода жесткая, и потому ее щедро сдабривают химикатами. Привкус у нее щелочной, и пахнет она то ли хлоркой, то ли чем-то еще, точно определить Уоллас не берется. Миллер снова обнимает его за плечи и прижимается к его спине. Липкие от влаги, они тут же прилипают друг к другу. Сквозь пластиковую занавеску льется бледно-желтый свет. Пар стоит стеной, по спине стекает вода, но Уоллас все же чувствует, как Миллер скользит губами по его шее, по тем местам, где уже наливаются синяки, словно надеется стереть их нежностью.
Он по-прежнему немного пьян, но здесь, в душе, алкоголь выходит наружу вместе с потом. Уоллас разворачивается к нему. Его волосы уже пропитались водой, а шея Миллера раскраснелась от бьющих в нее струек. Миллер смотрит на него, посмеиваясь. А потом наклоняется, чуть сгибая ноги в коленях. Слишком высокий…
– Все оказалось сложнее, чем я думал, – говорит он.
– Так всегда бывает.
– Наверное, ты прав, – соглашается Миллер. Уоллас прижимает пальцы к его животу. Миллер мотает головой, и брызги летят во все стороны, колотятся о пластиковую занавеску. Чище им уже не стать, поэтому Уоллас выключает воду, и они вылезают из душа. Полотенце только одно. Уоллас вытирается первым и передает его Миллеру. Садится на раковину и смотрит, как тот возит им по своим белым рукам и ногам. Ванная для Миллера слишком тесная, фигура его производит здесь куда более внушительное впечатление. Теперь, когда Миллер смыл грязь и пот, на груди, в том месте, куда бил кулак Уолласа, заметнее проступают темно-фиолетовые синяки. Ярче становится и ссадина на щеке – это, должно быть, тот парень в баре его ударил. Губы у него тоже разбитые и припухшие. И на спине красуется продолговатый синяк. Уолласу кажется, что он похож на негатив той недосказанности, что еще осталась между ними. Миллер, оборачивая бедра полотенцем, смотрит на него, и губы его складываются в некое подобие улыбки. Однако она почти сразу вянет, или, вернее сказать, мрачнеет, ускользает.
Воздух в ванной влажный. Миллер наклоняется к раковине, упираясь руками в столешницу по обеим от нее сторонам. В запотевшем зеркале видно его расплывчатое отражение. Уоллас откидывается назад, прилипнув спиной к стеклу.
Несмотря на то что в комнате тепло, оно мокрое и холодное.
9
В следующий раз они просыпаются в темный предутренний час.
– Есть хочу, – говорит Миллер.
– Ладно. Давай накормим волка, – отвечает Уоллас. Миллер рычит, но угрозы в его голосе больше нет.
В кухне они занимают привычные места. Миллер садится на высокий стул и упирается локтями в стойку. Уоллас проходит за нее и принимается изучать содержимое холодильника. Те продукты, которые он отверг в субботу, внезапно обрели новый потенциал. Потому что теперь ему не нужно мысленно составлять карту пищевых предпочтений целой группы людей. Час поздний, а, значит, есть смысл учитывать лишь топологию голода Миллера, думать лишь о том, как заполнить пустоту в его желудке. Скорее всего в детстве его кормили тем же, чем и самого Уолласа, – мясом и овощами, пищей, содержащей много крахмала, масла и жира, той, на которую их друзья смотрят свысока, считая ее недостаточно изысканной. Но здесь, в темной кухне, Уоллас может приготовить себе и Миллеру все, что захочет, не беспокоясь о том, сильно ли их вкусы отличаются от предпочтений других. Упершись кулаком в бедро и постукивая ногой по полу, он задумчиво вглядывается в холодное светлое нутро холодильника.
– Знаешь, в тот вечер… – начинает он, – я про пятницу… В тот вечер мне хотелось приготовить тебе ужин.
– Правда? Но почему? – спрашивает Миллер. Уоллас, даже не оборачиваясь, понимает, что он улыбается.
– Потому что ты сказал, что хочешь есть. А Ингве начал тебя дразнить. У тебя был такой жалобный вид. И я подумал, что мог бы что-нибудь для тебя приготовить. Но не решился предложить, – Уоллас достает из морозилки рыбу, из холодильника яйца, а из шкафчика – пакет с мукой. Потом опускается на корточки и берет с самой нижней полки скользкую, покрытую пленкой жира бутылку подсолнечного масла.
– Почему же не решился? – спрашивает Миллер, а Уоллас пожимает плечами. Потом распрямляется и ставит масло на стойку, к другим продуктам.
– Не знаю. Наверное, боялся, что ты догадаешься, как сильно мне нравишься. Показалось, что это будет… – замолчав, он достает из духовки большую сковородку. Проводит по дну пальцем и убеждается, что поверхность сухая и чистая, без приставших потеков жира. Это хорошо. Значит, в прошлый раз он как следует ее отмыл. Уоллас кивает своим мыслям. Он хотел сказать, что подобное открытое проявление чувств показалось ему слишком грубым, подумалось, что это будет чересчур навязчиво. Он всегда считал, что, испытывая к кому-то привязанность, ты возлагаешь на него тяжкое бремя, весь груз своих надежд и ожиданий. Привязанность – это тоже в своем роде жестокость.
– Но теперь же ты для меня готовишь.
– Да, готовлю, – отвечает Уоллас, придвигая к Миллеру голубую миску и коробку яиц. – Пожалуйста, разбей туда три или четыре. И перемешай вилкой, но не взбивай.
Миллер, кивнув, берется за дело. Уоллас быстро споласкивает руки под струйкой воды и открывает пакет с мукой. Наклоняет его, и небольшая горстка, отделившись от общей массы, шлепается в деревянную плошку. Взмыв в воздух, мука медленно кружит, словно неспешно подает какие-то знаки. Уоллас опускает рыбное филе под горячую воду, хотя и знает, что так не делается. Размораживать мясо нужно в холодильнике, чтобы оно оттаивало постепенно и в нем не успели размножиться бактерии.
Уоллас рассматривает кусочки тиляпии, каждый из которых покрыт твердой коркой льда. Можно разморозить их в микроволновке, а потом бросить в кипящую смесь масла и жира. Какова вероятность, что в рыбе успеют развиться бактерии, которые затем, попав в их организмы, вызовут понос и рвоту?
Он наливает в кастрюлю воды и опускает туда кусочки филе. Все будет хорошо. Рыба всплывает на поверхность. Она быстро оттает. Эти рыбки тоненькие, совсем не похожие на тех, крупных и толстеньких, что ловят, чистят и потрошат у них в Алабаме. Эти же за всю жизнь не видели ни реки, ни пруда. Их выращивали в специальных резервуарах, откармливали, чтобы после пустить в пищу. Они прямо как люди в этом городе, что всю жизнь снуют по узким каналам и, не задумываясь, поглощают растворенные в окружающей среде питательные вещества. В конце концов, культура – это всего лишь питательные вещества, пропитывающие воздух, которым мы дышим. Мы просто пассивно поглощаем ее вместе с ним, вот и все.