Когда она уезжала, неутомимая княжна еще находила силы, чтобы выезжать с друзьями в свет. Той весной 1933 года светская жизнь Парижа била ключом: субботние собрания в «Амбассадор», открытие новых залов галереи Шарпентье, Гонкуровская выставка, устроенная «Газетт де Бозар», китайская выставка в Же-Де-Пом, концерты Горовица и Менухина, постановки Фюртванглера «Тристан» и «Валькирия», грандиозные обеды у Мари-Лор де Ноай или у мадам Фабре-Люк, бал у Бомонов… Натали успевала побывать везде и даже позволила себе роскошь порхать рядом с Куртом Вайлем, с которым познакомилась у четы Ноай во время его приезда в Париж. После Лифаря, Морана и Кокто она неожиданно объявила себя возлюбленной композитора «Трехгрошовой оперы». Сомнительный кастинг, как говорили в кино, тем более что пристрастия немецкого музыканта, как социальные, так и политические, были абсолютно противоположны взглядам Натали. Но разве это важно? И разве она не жила в ирреальном мире? Музыканта подобного рода еще не было в списке ее жертв. Как бы то ни было, эта бурная светская жизнь никак не мешала ей посвящать себя полностью новой карьере.
В фильме «Ястреб» рассказывается о злоключениях венгерского аристократа графа Георга де Дасетта (Шарль Буайе), который обнаружил, что азартные игры – короткая и легкая дорога к роскоши. Очень быстро он стал шулером международного масштаба, благодаря заботам своей жены Марины (Натали). Они работали вместе до тех пор, пока ее не соблазнил Рене де Тьераш (Пьер Ришар-Виллм), молодой дипломат, безумно в нее влюбленный. Тогда она оставила мужа, бросившись навстречу новой судьбе. Но узнав, что он пытался покончить с собой, она вернулась. Классическая мелодрама! История, тем не менее, была вовсе не скучная и поражала искренностью и пылкостью трех главных героев. Съемки велись в парижской студии (Жуанвилль), в Риме и Биаррице. Космополитичный и утонченный, фильм «Ястреб» вел зрителя к Русским балетам, во дворцы, в «Восточный экспресс», к любовным драмам… Он странным образом походил на жизнь самой Натали и только укрепил в глазах публики ее образ принцессы, которая постоянно мечется в поисках недостижимого идеала.
Одновременно холодная и трогательная, отчужденная от молвы и притягивающая интриги, Натали – которая прославилась еще и исполнением мелодии «Песня Калипсо», написанной специально для нее Анри Соге, – восхищала всех, где бы ни появилась. С момента выхода на экраны фильм пользовался огромным успехом, конечно, во многом благодаря творческому союзу с хрупким Шарлем Буайе. Он был настоящим идолом по обе стороны Атлантики. Буайе дебютировал в кино в 1921 году в фильме Л’Эрбье «Большой человек» и с тех пор с успехом играл роли страдающих противоречивых аристократов. Везде печатали их фотографии вдвоем, а популярный журнал «Мон фильм» посвятил им целый разворот номера от восьмого декабря 1933 года.
Сам Л’Эрбье, которого нельзя назвать человеком поверхностным, никогда не скрывал, насколько был очарован схожестью характеров двух его главных актеров. «Однажды я отправился в Мариньян, чтобы снова прикоснуться к тем образам, которыми все еще был одержим. И, к своему великому удивлению, обнаружил вещи, которым не придавал раньше значения и важность которых понял лишь тогда, – пишет он в своих воспоминаниях[202]. – Я увидел (или, вернее, увидел вновь), как сложно строятся отношения между двумя главными героями, “гениальным” Шарлем (Ф. де Круассе) и “блестящей” Натали (Поль Брах). Я увидел во взглядах, которыми они обменивались, не произнося ни слова, моменты страстного вдохновения, ломающие вымысел, – я так недавно видел все это сам во время съемок некоторых сцен. В эти мгновения любовь была так очевидна! Там, в пустой комнате, происходило то, что потом совершенно зачаровало зрителей на экране. Сейчас я не могу представить себе, что Шарль и Натали не испытывали друг к другу чувство, которому невозможно противиться – пусть всего лишь на мгновение, повинуясь судьбе своих персонажей! Фильм не мог скрыть этого порыва сердца, который отражался в их взглядах».
Все критики без исключения хвалили Натали. Взошла новая звезда… Натали Палей одна из главных приманок фильма… Натали Палей кажется изящной, красивой, пылкой, горящей и полной обещаний… «Натали Палей – луч солнца в тысяче и одной ночи, озаривший снега. Она словно вышла из сказок Андерсена, волшебная фея из северной сказки с лицом ангела…»[203]
Журналисты от Орана до Монреаля прославляли ее. Даже «Эко де Дамас» писал: «Натали Палей в роли Марины блистает странной грацией, преступным кокетством… Эта актриса играет просто, без вычурности и жеманства». Что касается самого автора пьесы, Франсиса де Круассе, который всегда сомневался в успешной экранизации своего произведения, то его восхищение было бесспорным: «Ее дебют был безупречным…»[204]
Во всех статьях писали об одном: ее беспрестанно сравнивали с Гарбо, «но гораздо элегантнее». Анри Жансон был одним из первых журналистов, который задолго до выхода «Ястреба» во всеуслышание сравнил ее с великой актрисой в статье под названием «Гретагарбизм», в которой анализировал влияние Божественной на современников[205]. Сама Натали с удовольствием признавала, что подобные сравнения были ей очень приятны. «В одном отеле я произвела настоящую сенсацию. Потому что все приняли меня за Гарбо. Конечно же у меня голова закружилась от радости», – писала она Жану Кокто за год до выхода фильма[206]. Профиль сфинкса, взгляд, в котором пылкость сменялась полным равнодушием, загадка и горение жизни… Другие видели в ней новую Марлен, что вовсе не удивительно. На одной из фотографий, снятых в то время, две женщины похожи как сестры-близнецы – театральная бледность, тонкие брови образуют две идеальные дуги, белокурые волосы невесомым облаком обрамляют лицо… Натали, которая испытывала к «Голубому ангелу» бесконечное обожание, с наслаждением обыгрывала это сходство. Дениз Тюаль рассказывала, как они восхищались друг другом. Это была страстная игра, романтический флирт двух богинь. Для Натали, которая во всем была непохожа на других, такое сравнение было лестно, и она очень дорожила этой дружбой.
Пока публика увлеченно следила за судьбой княжны в кино, семья ее была совсем не в восторге от этой новой страсти. «Мама этот выбор не одобряла, – говорит князь Михаил Романов, сын княжны Ирэн Палей. – В 1933 году карьера актрисы не считалась респектабельной. По крайней мере, для внучки царя[207]. Но сестры были так непохожи, хотя и очень любили друг друга! Мама всегда боролась за трагические судьбы русских в изгнании, а тетя Али была совершенно очаровательна, но полностью равнодушна ко всему этому. Каждая из них стремилась забыть прошлое по-своему. И конечно, стоит признать, что мама была невысокого мнения обо всех этих исключительных людях – ее друзьях, которые беспрестанно порхали между Парижем, Сан Моритцем и Венецией: их безответственность казалась ей неприличной». А именно так проводила время Натали после окончания съемок «Ястреба».
В Венеции она встречалась с Люсанжами, Шарлем де Бестеги, Сержем Лифарем – он был все еще влюблен в нее, но спокойно принимал их разрыв – и с семьей Висконти, которые постоянно приезжали в Лидо. Княжна очень сблизилась с Лукино и с его невестками Мадиной и Ники. Она очень дорожила дружбой с этой необыкновенной семьей, в которой все – и мужчины и женщины – отличались удивительной красотой. Все это питало позже творчество ее друга и поклонника Лукино Висконти, которого навсегда запомнили за фильмы «Рокко и его братья», «Сандра», «Проклятые» или «Людвиг».
Венецианки Мадина и Ники Аривабене, происходившие из древнего мантуанского рода, не могли не привлечь внимания Натали. Эти две эксцентричные красавицы выросли в палаццо Пападополи, где принимали гостей в своих спальнях, как в XVII веке. В белых с золотом покоях Ники потолок был инкрустирован звездами, а ванная комната убрана редкими раковинами. Мадина устроила у себя вокруг кровати небольшой бассейн, похожий на ручей с берегами из ляпис-лазури. Иногда она принимала друзей лежа в воде, словно Офелия, в длинной белой сорочке и с камелиями в волосах.
Мадина и Ники были женами Луиджи и Эдуардо Висконти, братьев Лукино. Натали говорит о драматизме и инцестном характере их отношений не зря, потому что они постоянно чувствовали себя соперниками. Даже Лукино, о склонности к однополой любви которого все хорошо знали, тем не менее был влюблен в Ники. Появление Натали в этой удивительной семье – все они были невероятно соблазнительны, к тому же бисексуальны и абсолютно лишены конформизма – нарушило и до того зыбкий покой, потому что трое из них сразу же потеряли голову: Лукино, еще один его брат, Гвидо, и их невестка Мадина.
Она без памяти влюбилась в княжну, которая была в ее глазах воплощением ушедшей эпохи романтизма. «Один человек, с которым я познакомилась у Этьена де Бомона, заколол другого, потому что тот ухаживал за Натали»[208], – рассказала она годы спустя. Настоящая героиня Достоевского – из-за нее разбивались сердца (Лифарь, Моран, Кокто…), завязывались кровавые схватки, совершались попытки самоубийства (Ольга Спесивцева)… Впервые в жизни Висконти имели дело с существом таким же желанным, как они сами, и противник был, несомненно, достойный. Все трое хотели завоевать неприступную Натали.
В своей неподражаемой манере Мари-Лор де Ноай, которая сопровождала княжну, описывала по просьбе Жана Кокто атмосферу, царящую у Висконти в Черноббио, на берегу озера Комо. Так она говорила о Мадине: «Мадонна Боттичелли глазами, Д’Аннунцио – Бебе (Берар) умер бы от восторга. Она страстно увлечена Стендалем». О Гвидо: «Люцифер, который носится по оз