Они выходят на старт двое, и он выигрывает его, красиво, быстро, и со стороны кажется, легко. Но я знаю, какая это каторжная, напряженная работа. Все, что профессионально, кажется легко.
На трибунах творится что-то невероятное, все орут, ликуют, кричат: «Во-ло-дя!» Все позабыли, что замерзли. Он с достоинством и спокойно поднимается на пьедестал. Снимает гоночный шлем — парню года двадцать два, — убирает чуб со лба.
Диктор объявляет:
— Первое место и золотую медаль завоевал московский гонщик Владимир Цибров. Одно счастливое событие радостно совпало с другим: сегодня Володе исполняется двадцать три года. Поздравляем!
— Ура! Володя-я!
— Второе место завоевал чемпион мира прошлого года чешский гонщик…
Гонки кончаются. Люди расходятся. Торопятся к метро. Я еще не видел, чтобы москвичи после конца не спешили. Вечно торопятся. Всегда спешат. Я гляжу по сторонам. Выше нас мужик у перил расстегнул штанишки и что-то там делает. Спрашиваю у Натальи, что это, показывая на него пальцем. А он уже журчит вовсю.
— Ну почему ты все-таки такой глупый, Санечка? Беспросветно, — улыбается она.
Выше на трибунах заваривается какая-то драка, я хочу полезть туда, я всегда лезу, когда где какая драка, но она удерживает меня, строго говоря: «Саня!»
Мы спускаемся с обледенелых скамеек, едва не ломая ноги, и проходим туннель под трибунами в обратном направлении, выходя со стадиона. Она кладет свою руку ко мне в карман, и ее ладонь прижимается к моей. Мы бредем не спеша, пропуская всех вперед, нам некуда торопиться или спешить.
— Тебе понравилось?
— Да. Очень, — она смотрит улыбающимися глазами на меня, — особенно как ты болел…
— А! — смеюсь я.
Уже мы идем по какой-то нелюдимой аллее, по бокам которой большие сугробы. Ночь бела, это очень красиво — темнота и снег. Черная снежина и белая темнота.
Ее ладонь просто обняла мою, я не верю, мне кажется, что это случайно, что это мне кажется. Она этого не замечает?.. Я смотрю на нее сбоку, мы долго идем, молча.
Просто идем и ничего не говорим. Из меня, как назло, никаких слов не выдавливается. Я вспоминаю вчерашние губы… прикосновения.
— Саня, мы долго будем молчать, ты на меня обиделся? — спрашивает она.
— Наталья, — не решившись, решаюсь я, — можно я тебя поцелую?
— Конечно. Почему ж ты так долго думал?..
Она останавливается, замирая. Глаза ее закрываются, я наклоняюсь к ее божественным губам. Напрягаюсь… и целую ее. На мгновение забывая, где мы стоим, почему мы стоим и что происходит вокруг. Ее холодные губы сразу согреваются в моих. Она не дышит, я не чувствую. Ее язык ласкает мой. Не обняв, она только сжала мои руки, вытянутые вдоль замершего тела.
Мы отрываемся друг от друга.
— Наталья, — шепчу я.
— Да, Санечка, — целует мои глаза она.
Я никогда не целовал таких мягких сильных губ. Я вообще толком не умею целоваться. Не учил никто. Но мне даже не стыдно, умею я или нет. Я просто сливаюсь с ней, не думая. Проходит много времени, прежде чем мы отрываемся; отодвинув шарф, ее лицо утыкается в мою шею. Я сжимаю ее плечи, ничего, ну ничегошеньки не соображая.
Комната, постепенно прихожу в себя я, нужна комната, на улице зима…
Неужели мы читаем мысли друг друга?
— Санечка, — шепчет она, с каждым словом проводя губами по моей шее. — Почему мы на улице…
— Я сниму квартиру, узнаю завтра. Иначе мы все замерзнем, как на льдине.
— Чтобы была большая ванна, — шепчет она.
— Наталья, неужели ты знаешь, что́ я хочу?
— Нет, но я догадываюсь…
Это само выскакивает из меня:
— Я хочу, чтобы ты стала моей — в ванне с шампанским. Я буду целовать тебя в вине, мы будем купаться…
— Да, — говорит она.
— Нет, лучше в ванне с молоком, ты будешь неповторима в молоке.
— Наверное, лучше в молоке, — шепчет в мою шею она, — шампанское холодное.
Я поднимаю ее голову, глаза согласны на все.
— Наталья, — тихо шепчу в ее губы я.
— Я замерзла, Саня. Совсем…
Я обхватываю ее талию, быстро разворачиваюсь, ставлю ей подножку, и мы летим в сугроб. Я подстилаюсь, и она падает на меня, плашмя.
— Ты сумасшедший, Саня. — Она еще не пришла в себя, мы лежим в каком-то громадном сугробе, жарко дыша.
Я быстро и отрывисто начинаю целовать ее вспухающие губы, сильно сжимаю ее спину, начинаю кататься влево и вправо — снег засыпает нас. Греться надо в снегу!
— Саня, — смеется она, — ты задушишь меня.
Мы уже валяемся в третьем сугробе, она сама обнимает и целует меня.
Она целует меня. И эти губы на снегу!
— Согрелась?
— Да.
— Вставай, Наталья, а то простудишь свое мягкое место.
— Не хочу, поцелуй меня. Дай мне свои глаза. — Она берет их в свои губы.
Мне с трудом удается поднять ее. Я и не знал, что она такая, вернее, что ей будет приятно со мной.
Она стоит слегка покачиваясь.
— Где твои варежки? — говорю я и целую ее снежные руки.
— Не знаю, потеряла, — не задумывается она.
— Наталья, они мне очень нравились. Приди в себя.
— Са-ня, по-те-ря-ла, поцелуй меня.
Все забывается. Я пьянею от ее губ. Я забываю дышать, такие у нее губы.
Я нахожу ее варежки в начале аллеи, коричневыми шоколадками лежащие на снегу. Где мы целовались до падения… Взявшись за руки, мы идем из парка на проспект, где довольно пустынно. Странно.
— Наталья, — рассматриваю я часы на столбе, — полодиннадцатого.
— Ну и что, это моя забота, Саня.
— Я не хочу, чтобы у тебя были неприятности из-за меня.
— Санечка!..
Мы целуемся. Такси само останавливается рядом. Невероятный, редчайший случай. Видимо, потому, что она нездешняя женщина, нереальная, несуществующая. Я не верю в реальность ее, особенно сейчас, — больше, чем когда-либо.
— Молодежь, куда едем, замерзли небось?
— Да, — улыбается она. Он ей тоже сияет вовсю. Так они и улыбаются друг другу, будто нет меня.
— Сначала на ВДНХ, пожалуйста, потом на Фрунзенскую.
— Поладили, — говорит он.
Я дергаюсь.
— Саня, — прижимается сильно она. — Один раз, я прошу тебя, мне будет очень приятно проводить…
— Нет, Наталья, нет.
— Санечка, я не засну тогда…
Она смотрит на меня так, что, если бы мне надо было стать такси по ее просьбе, я бы стал.
В машине жарко, мы сплетены и перепутаны. Я целую ее волосы, падающие льном из-под сползшего черного гарусного платка. Только в машине я чувствую, как замерз, ног нет. Что же тогда она? И молчала, так долго терпела.
— Наталья? — я не вижу ее лица.
— Да.
— Ты замерзла?
— Нет, ты горячий…
Катится машина. По снежным улицам бежит она.
— ВДНХ — где? — спрашивает шофер, не поворачиваясь от руля.
— Напротив гостиницы «Ярославская», — говорю я.
— Молодежь приходящая, что ли?
— Нет, проходящая, — отвечаю я.
Он останавливает такси.
— Наталья, — говорю я, — завтра я тебе не позвоню с утра.
— Как, уже?! — улыбается она. — Взял от девушки все, что хотел, и больше не нужна?
— Нет, ты меня не так поняла. У меня дела, ну… секрет, в общем. Когда я могу позвонить тебе?
— Когда освободишься.
— Ох, завтра суббота. Ты не одна.
— Ты можешь звонить, когда тебе захочется, и звать меня. Я его предупрежу.
— Наталья…
— Отныне ты можешь звонить в любое время дня и ночи. Я абсолютно серьезно.
Как все меняется, в первый раз я не мог ей звонить совсем.
Мы прощаемся. Я поднимаюсь по лестнице своего постылого общежития, — но даже оно кажется мне светящимся этой ночью. Я ложусь в кровать и с мечтами… о ванне засыпаю.
— Гриша, будь ты счастлив, неужели надо хлопать дверью по утрам? — говорю я.
— Ты что, недоцеловался вчера? — спрашивает меня рязанский Гриша.
— А ты откуда знаешь, что я целовался вчера? — искренне удивляюсь я.
— Откуда же еще человек припирается в двенадцатом часу ночи, забывая даже дверь закрыть на ночь?
Логичные рассуждения.
— Гриша, а Рязань — это город или населенный пункт? Это что вообще?
Он обижается, но это ему за гроханье дверями.
— Сколько времени? — говорю я и вскакиваю. Так, чего доброго, оно исчезнет.
Я еду в метро на станцию «Таганская», опустив последний пятак, оставшийся с вечера. Хорошо, что делать пересадки — денег не стоит, а у меня их две.
Я не знаю, что такое Таганка, звучит как-то странно. Выхожу наверх, в снег, и спрашиваю первого встречного. Четвертый — знает, где такая улица, всего в двух шагах от метро. Так и называется — Таганская. Они тут лучами от площади идут, и все похожи.
Я ехал к нему в первый раз, он всего там жил две недели и переехал, когда я был на каникулах.
Двухэтажный дом желтовато-кремового цвета. Глубокое парадное, две ступеньки вниз, коридор тусклый, полутемный и длинный; слева и справа тянутся двери. Вхожу и ищу. Почти в самом конце номер «3». Стукнул раз, второй — тишина. Опять стучу, и кляну все на свете: назад доехать уже нет пятака, даже двушки позвонить Наталье и то нет. Стучу и стучу, чисто машинально, а что делать?
Открывается дверь:
— Стучи сильнее, он дома, — говорит соседка.
Соседки всегда все знают.
— Кто там?..
— Я, — отвечаю я.
— А, Санчик. Какого черта так рано?
— Уже одиннадцать, какой там рано.
— Мог бы и не будить брата, брат работает. Тяжело.
— Может, ты все-таки впустишь меня?
— Как? А ты где? Разве ты не вошел?
— Борь, проснись. Я стою снаружи, замерзший и голодный.
Дверь отворяется, и он сразу падает в постель. Всегда спит, когда бы мы где ни жили, что бы почему ни происходило — мой брат либо лежит в постели, либо спит.
Комната пустая. Посреди нее стол, над которым висит лампа. В углу — широкая железная кровать, на которой оно лежит, тело моего брата, укрывшись еще и пальто поверх одеяла. Магнитофон стоит на тумбочке, чуть ниже — туалетные принадлежности. Два стула, странного образца, из-под кровати торчит край чемодана.