Она смотрит удивленно на меня, а я шепчу ей:
— А ты думаешь, так бы я и сел с тобой в такси…
Она целует меня в щеку.
Таксист дает мне сдачу.
— Рубль себе, — говорю я.
Рубль в то время были большие деньги.
По-моему, он не смотрит на меня уже как на придурочного и все кивает головой — благодарно.
Я помогаю Наталье выйти из машины и по привычке смотрю на сиденья.
Коричневые две шоколадки лежат, забытые, в углу.
— Наталья, ты когда-нибудь точно потеряешь свои варежки, которые я люблю. Где они?
Я хлопаю дверью. Такси отъезжает, потом возвращается.
— Может, за вами приехать, когда скажете?
— Спасибо, — говорю я, — мы в лесу жить останемся.
Он смеется и уезжает.
— Все, Наталья, в лес, в тишину, на природу. Два года мечтал, благодаря тебе выбрался.
Строгий взгляд:
— Так, так, Саня, — говорит она, когда мы спускаемся вниз по склону. — Значит, вот о чем ты думаешь, глядя на меня. И не представляла, что ты такой…
— Нет, Наталья, я… ты меня не так поняла… Просто в тот момент я подумал об этом, а ты спросила. А вообще меня это не интересует…
— Ах, вот как! — она расширяет глаза. — Значит, я тебе уже не интересна?..
— Нет, ты не так поняла, — я сбиваюсь, она наклоняется и целует меня.
— Санечка, даже взрослой женщине объясниться не умеешь. Комплимента… что молода, не дождешься.
Какого там комплимента, когда она выглядит моложе меня.
— Ты, Наталья, ты, — мы проходим заснеженную поляну, приближаясь к первой гряде леса, — ты — хорошая…
— Забавный комплимент, — смеется она.
— Я их вообще не могу говорить. Я считаю, что дела лучше слов.
— Ладно, не смущайся, не твоя вина, что я стара и не вызываю у тебя…
Я делаю вид, что ставлю ей ножку, а она делает вид, что падает в снег. Но не падает. Мы входим в хвойный лес. Божественный запах. Елки, сосны стоят ровными рядами, колоннами. Снег лежит девственный, нетронутый, нехоженый. Ровным — шапкой — покровом. Солнце лучами пробивает сквозь вершины, давая загадочную светотень лесу, будто окружив тебя и держа в спокойной хвойной тишине, замкнутой и недоступной для других; для всего остального мира.
Мы идем след в след, я заставил идти ее за собой, чтобы она не проваливалась и не мочила ноги. Она сопротивляется, говорит, что у нее сапоги выше и кожаные, а у меня замшевые. В результате она сталкивает меня со следа и уходит вперед сама.
— Наталья, ты преступница!
— Да, — искренне соглашается она. И эхо — а-а, — мы уже в лесу.
Я догоняю ее и ставлю подножку, она, невероятно почувствовав спиной, успевает переступить, и я падаю в снег сам. Она оборачивается, такие лучики бегают в глазах:
— Саня, ну почему ты такой маленький, совсем малыш: Аннушка моя и то знает, как ножки маме ставить, чтобы самой не падать.
— Я подучусь, Наталья.
— Ладно уж, — она протягивает мне руку, чтобы я встал, — поверю, только не лежи в снегу, простудишься.
Я иду за ней в след и, изловчившись, ставлю подножку наверняка, она, как ждала, отскочив, быстро подсекает мою воздушную ногу, и я грохаюсь в снег. Опять.
Она смеется.
— Хватит, Саня. Я же не твои институтские подружки. Я все-таки женщина зрелая.
— Зрелая женщина, а ты любишь блатные песни?
— Очень. Да. Просто обожаю.
— Хочешь я тебе спою?
— Как, ты еще и поешь?! Универсальный ребенок.
— Стараюсь, но голос жуткий. Правда, там тексты важны, так что не обращай внимания на голос.
Мы идем по широкой просеке хвойного леса, в белом проваливающемся нетронутом снегу, и я начинаю:
Он за растрату сел, а я за Ксению.
У нас любовь была, но мы рассталися,
Она кричала «бля», сопротивлялася.
А нас двоих захапало ЧК,
И вот опять мы те же самые ЗК,
Зэка Петрова, Васильева зэка.
А в лагерях не жизнь, а темень тьмущая:
Кругом «майданники», кругом «домушники»,
И очень странные к нам отношения,
И ненормальные поползновения.
И вот бежать нам очень хочется,
Не то все это страшно плохо кончится:
Нас каждый день мордуют уголовники
И главный врач зовет к себе в любовники.
Четыре года мы побег готовили,
Харчей три тонны мы наэкономили,
И даже дал в дорогу нам половничек
Один ужасно милый уголовничек.
И вот ушли мы с ним к руке рука,
Рукоплескала нашей дерзости Москва,
Зэка Петрова, Васильева зэка.
И вот идем мы с ним как сиротиночки,
Не по дороге всё, а по тропиночке.
Куда мы шли, в Москву или в Монголию,
Он знать не знал, паскуда, я — тем более.
Я доказал ему, что север, где закат,
Но было поздно, нас захапало ЧК.
И вот опять мы те же самые зэка,
Зэка Петрова, Васильева зэка.
Ну а полковнику и деньги и два ордена
За то, что он поймал двух страшно крупных уголовников.
Ему и деньги и два ордена, а он от радости
Все бил по морде нас.
Ему и деньги и два ордена,
А он от радости — все бил по морде нас.
Я чуть поотстал, чтобы не видеть ее лица.
— Саня, мне очень понравилось, еще.
Я иду сзади:
— Наталья, только ты не поворачивайся, ладно, а то я стесняюсь, в общем, смущаюсь и…
— Согласна, у-у, какие мы стеснительные…
Весна, еще вначале, еще не загуляли,
Еще душа рвалася из груди,
Но вдруг приходят двое с конвоем, с конвоем:
«Оденься, — говорят, — и выходи».
Я так тогда просил у старшины:
Не забирайте меня из весны!
До мая пропотели, все расколоть хотели,
Но нате вам, темню я сорок дней,
И вдруг, как нож мне в спину, забрали Катерину,
И следователь стал меня главней.
Я понял, что теперь тону,
Покажьте мне хоть в форточку весну.
И вот опять вагоны, вагоны, перегоны
И стыки рельс отсчитывают путь,
А за окном зеленым березки и клены,
Как будто говорят: не позабудь.
А с насыпи мне машут пацаны:
Куда ж меня увозят из весны-ы?
Спросил я Катю взглядом: уходим? — Не надо!
— Нет, Катя, без весны я не могу,
И мне сказала Катя, раз надо, так надо,
И в ту же ночь ушли мы с ней в тайгу.
Как ласково нас встретила она,
Ах, вот, ах, вот, какая ты тайга-а.
А на вторые сутки на след напали суки,
Как псы, напали суки и нашли,
И повязали суки и ноги нам, и руки,
Как падаль по земле поволокли.
Я понял, мне не видеть больше сны —
Совсем меня убрали из весны..!
Она идет, не оборачиваясь, но внимательно слушая. Я умолкаю, она поворачивается и спрашивает:
— Откуда ты их знаешь?
— Увлекался когда-то, песен сто пятьдесят знал.
— Еще, Саня. Пожалуйста, я буду идти, не поворачиваясь.
— Наталья, есть одна неплохая песенка, ваша, московская, только там это, ну…
— Это ничего, Санечка, я мата всякого наслушалась. А это фольклор, правильно? И его надо изучать. Вас так учили этому в институте, филолог?
— Нас учили, но тебе такое я говорить не могу.
— Ну, Сань, я буду впереди и с закрытыми глазами. Считай, это не я, а твои институтские подруж…
— Наталья, ну что они тебе покоя не дают, нет у меня этих подружек, тем более в институте: где живешь, там не е…, то есть, я имел в виду, ничего не делаешь.
— А где не живешь?
— Ну, Наталья.
Она улыбается моему смущению.
— Все, — говорит она, — я иду впереди.
И она идет. Лес пахнет.
Я продолжал, а она шла по лесу и удивительна была в этом лесу.
Моему лицу было жарко, когда я окончил.
Она спокойно повернулась, улыбнулась и сказала:
— Еще.
Я спел еще песен десять, пока мы не вышли на глухую поляну и остановились. Две сломанные ели, лежавшие поодаль, в метре друг от друга, устилали сплошными толстыми лапами все пространство между ними.
— Давай сядем, — предложила она.
Мы сели на лапы, забросив ноги на одну лежащую сосну, откинувшись на другую.
Я лежал и ни о чем не думал. А стоило бы.
Смотрел в серо-голубое небо и впервые за полгода отдыхал: лес, тишина, чистота в воздухе, она, запах, как дурман.
— Саня, ты где? — спросила она.
— Здесь, Наталья.
— Я сто лет в лесу не была. Спасибо тебе. — Она повернулась полулежа, приблизившись, и смотрела. Ее волосы распустились из-под опущенного платка и обнимают все плечи. А лицо было открыто совсем, полностью, как для поцелуя. У нее чудесный лоб, думаю я.
Она долго внимательно смотрит на меня. Она ждет. Или мне кажется?
— Наталья… — начинаю я.
— Да, Санечка! Почему ты такой робкий, совсем как маленький…
— Я просто не знал…
— Да. Мне очень хочется.
Я еще секунду чего-то жду и прикасаюсь к ее губам. Я целую их горячими губами, и от этого поцелуя жар разливается внутри меня, нас, наши губы целуют друг друга. Мы расстегнуты до тела. Моя рубашка от узости сама выскакивает из пуговиц. Она целует мою шею, наклоняется ниже. Я забрасываю голову наверх и ничего не вижу, даже неба, только чувствую ее скользящие по моему телу волосы. Мои руки обнимают, нежат ее спину. И гранью ладони, соскальзывая со спины, я касаюсь, как бы нечаянно, ее груди. Она прижимается сильнее, и я касаюсь уверенней, смелее, не боясь, что обижу ее каким-то движением, я ужасно боюсь обидеть ее. Она