После получаса охлажденного стояния вахтерша впускает меня, поминая при этом чью-то маму. Лифт не работает. И я на четвереньках взбираюсь на свой этаж, ноги у меня уже не идут.
Холод — не моя стихия.
Во сне мне ничего не снится. А странно. Чокнутый Гриша уже шумит с утра, идет заниматься в читалку. В воскресенье — и заниматься!
Читалка, думаю я, почему это слово как-то странно звучит? Там мы первый раз поцеловались, вспоминаю я. Первый поцелуй. Наталья, что она сейчас делает, спит или нет? Где, в какой комнате, какая у нее кровать, какие это простыни, счастливые, на них лежит ее тело, они обнимают его.
Я хочу увидеть ее, но сегодня нельзя. Наверно, она еще спит, должна спать, сказала, что будет долго спать, а потом читать, чтобы день скорей прошел.
Я поворачиваюсь на бок и пытаюсь уснуть, и вроде получается, но не больше чем на полчаса. Я смотрю в потолок. Хвоя, снег, она… Чтоб стряхнуть стоящее перед глазами, вскакиваю с постели и бегу в умывалку, в туалет… возбуждение успокаивается. Я быстро умываюсь. Возвращаюсь в комнату и соображаю, что же у нас на завтрак. И тут вспоминаю, что ни хрена у нас на завтрак нет. Сейчас бы хоть пирожное, жалею я, но потом радуюсь за детей таксиста.
Комната пустая, Гриша ушел заниматься, а другой живущий со мной, тот все работает, и на курсах преподает, и уроки дает, и семинары ведет — математика на французском, — деньги зарабатывает, и куда ему столько. Вот бы мой папа на него порадовался.
Кушать все-таки хочется. Тратить деньги на себя не хочется, потом, когда буду с Натальей, не хватит на что-нибудь. И в воскресенье все закрыто, открыт только ресторан. Но ресторан не для меня, я — бедный студент. Слышишь ли ты меня, папа?!
И тут я вспоминаю про «гарем». Это четыре девочки, живущие на третьем этаже. Те, с которыми я раз надолбался без остатка из чайника, — еще до Натальи. Бабы хорошие и всегда зовут меня в гости.
Молниеносно одеваю свитер, вельветовые джинсы, вытертые на коленях (но не заметно), и спускаюсь на третий этаж. Стучу в дверь и открываю.
— Здорово, девоньки! — изрекаю я.
— Саша пришел, — наконец, — загулял, — давай заходи, — раздались их голоса.
— Как живете? — спрашиваю я.
— Лучше всех, — отвечают они. — Живем.
Их четыре. Таня — мне нравится больше всех, и, по-моему, я ей тоже. Вторая — ее подруга, здоровая и очень добродушная Наташка, зовут ее Конь. Ее дядя — декан моего факультета. Третья, Лена, — она случайно из моего города, а четвертая, вообще незаметная, Лариса. Командует всем и заправляет Таня; Конь — ее правая рука.
— Садись, чего стоишь, — говорит она.
Я сажусь и с тоской вижу, что завтрак у них кончился, а просить — я сам никогда не попрошу. Ну все, с голода я точно помру.
— Кушать хочешь? — спрашивает Таня.
— Не-а, — отвечаю я.
— Ты уже завтракал? — спрашивает, допытываясь, она.
— Да, — отвечаю я, — я без завтрака не выхожу.
— Чего ты его спрашиваешь, Татьяна, конечно, не завтракал. Вон, глаза голодные по полке и тарелкам рыщут, и ноздри втягиваются. Ты же на биологическом учишься, должна эти симптомы понимать, — и Наташка смеется.
— Ну, Конь, предательница, — говорю я.
— Ладно, не верещи, — говорит она. И они с Таней готовят мне завтрак: одна бутерброды, другая чай.
Масло! Колбаса! — думаю я. Ура! И такое богатство существует. Нет, я точно сойду с ума.
После того как я съедаю два завтрака, подчеркиваю два, голод мой успокаивается.
— Закурить бы, — говорит Наташка. У них в комнате нет сигарет.
— О, — вспоминаю я, — у меня есть хорошие сигареты. — Я иду наверх и приношу Натальины сигареты. Мы все курим, сидя вокруг стола.
— Саш, расскажи анекдот, — говорит Наташка. Мою трепню они готовы слушать с утра до вечера, особенно анекдоты. Наташка, так та даже писает от счастья.
— Какой? — спрашиваю я.
— Подряд все, — говорят они.
Пожалуй, у меня хорошее настроение после завтрака, и меня хватит надолго. А Наталья не слышала никогда моих анекдотов, думаю я. Как я их изображаю в лицах.
Через час я выдохся, и они отпустили меня, в смысле анекдотов.
— Ты где это пропадал? — спрашивает Татьяна.
— Дела все, учеба, — отвечаю я.
— Да, дела, — говорит Коняга, — а что это за красивая женщина с длинными ресницами к тебе приходила! Дубленка на ней потрясающая, аж по полу волочится.
— Это… Наталья.
— Кто такая? — они сразу все сдвигаются вокруг меня.
— Это… это… сестра, — говорю я.
— Ну, ладно лапшу на уши вешать, — ржет Коняга, — у меня таких братьев знаешь сколько было?!
Хотя я знаю: только два, она вообще скромная девчонка, ведет себя только так, развязно.
— Нет, серьезно, сестра; дальняя.
— То-то ты смотрел на нее взглядом близкого родственника, — говорит Наташка, и мы все ржем до упаду. Татьяна внимательно глядит на меня.
— Сегодня кино хорошее в «Космосе», — говорит одна из них.
— Какое? — спрашивает Татьяна.
— «Приключения Одиссея».
— Пойдешь с нами? — спрашивает она.
— Только Одиссея мне и не хватало, я же не Сирена.
Мы опять смеемся, они читали «античку». Одеваемся и идем все в кино. Билеты покупаю я. Вот так всегда я экономлю деньги на очень важное. Вот так всегда.
Кино хорошее и цветное. Но в воскресенье билеты в два раза дороже.
После кино мы обедаем у них в комнате, а я покупаю бутылку вина. Курим мы американские сигареты, и они кончаются. Я грустно гляжу на красную пачку: Наталья, я хочу увидеть тебя. День тянется век, и нечем убить его. Я хочу увидеть тебя!
Я не выдерживаю и бегу к автомату вниз, в вестибюль.
Бросаю двушку, заранее приготовленную. Набираю номер и кладу руку на рычаг. Раздается первый гудок, и трубка сразу снимается.
— Алло, — говорит она.
Я молчу, с ума сойти, пока кончится воскресенье.
— Алло, — повторяет она, рука моя нажимает на рычаг. Я рад, что она дома, что сразу сняла трубку, значит, она сидит у телефона и думает, что я могу позвонить. Что она есть она, у меня все по-другому, кажется, только с ней я и ожил, Стал что-то чувствовать, быть радостным и радоваться всему.
Я поднимаюсь наверх и захожу к ним в комнату.
— Деуки! — говорю я. — Завтра переезжаю от вас.
— Как? Куда?
— На Таганку. Снял квартиру, вернее, комнату, но как квартира. Через неделю новоселье, пить будем, праздновать.
— Покидаешь нас?
— Измучился, девоньки, я у вас в общежитии, я ведь до этого всегда квартиры снимал.
— Да, мы лиловой крови, интеллигентская закваска, — подкалывает Коняга меня.
Я смеюсь:
— Нет, просто характер у меня тяжелый. Поэтому и изолирую себя от других людей, жизнь им облегчая.
— Мы будем скучать, — говорит Татьяна, как-то необычно, но я не обращаю внимания.
— Я к вам буду приезжать, вы ж самые золотые у меня.
— И нас в гости приглашай, — говорит Коняга.
— Конечно. Давайте на следующее воскресенье, — сразу приглашаю я. Воскресенья у меня свободны…
— Смотри не передумай, — смеется она, предупреждая меня, — а то как появится женщина с длинными ресницами, сразу забудешь про друзей.
— Ни за что, — отвечаю я. — Пойдем, Наташ, проводишь меня.
Она выходит со мной.
— Она тебе правда понравилась?
— Очень красивая женщина.
— Ты знаешь, я только сейчас сообразил, что у вас одинаковые имена.
Я счастлив, что хоть с кем-то могу поговорить о Ней. Мне это необходимо как наркотик. Я не видел ее целый день, невыносимый, и кажется, что я начинаю задыхаться.
Мы еще долго стоим с Наташкой на лестнице и говорим. Наташка очень хорошая. Она понимает меня.
Утром надо вставать рано — военная кафедра. В девять утра начало занятий. Пропускать их нельзя, за несколько пропусков исключают из института. Дурацкая армия и сюда влезла.
Опять этот козел, татарин Бармалеев, будет класть меня в снег, и никуда от этого не денешься.
Я рысцой бегу из общежития в здание кафедры, холод поутру жуткий, никакие кутанья не помогают.
Нас строят в подвале для расчета.
— Тра-та-та, — рявкает дежурный капитан по кафедре мою фамилию.
— Не я, — отвечаю я.
— Что?! — спрашивает он.
— Шучу с утра, — говорю я, — заряжаю бойцов на дневной подвиг — строевая на плацу.
— Так, — говорит он, два часа отработки после занятий по уставу, — уже заработал. Вечно на военной кафедре я не выдерживаю, встреваю. Но как же, останусь я ему еще после занятий.
— Есть, товарищ капитан! — отвечаю я.
Все ржут вокруг и смотрят на меня.
— Не ори, — говорит он.
— Я не ору, а отвечаю, как в армии.
— Ох, и договоришься же ты, — предупреждает он.
Поверка окончена, и я как угорелый несусь к телефону, чуть не сбивая этого капитана. Точно выговор в личное дело закатит.
Пальцы мои не попадают в номера, диск срывается. Я останавливаюсь и говорю сам себе «успокоиться», и убеждаю себя, что не сошел с ума. Диск крутится нормально, и номер набирается. На половине первого гудка трубка снимается и говорят:
— Я слушаю тебя, Саня.
— Ой, Наталья, как ты узнала?!
— Кто же еще может звонить в девять утра? Я думала, что не дождусь. Уже двенадцать минут десятого, где твоя пунктуальность, Саня?!
— Наталья, я на поверке был, у меня же военная кафедра, ты знаешь.
— Я тебе сочувствую. Искренне, — смеется она.
— Ты можешь позвонить своему папе, чтобы он перезвонил сюда и скомандовал нашим… полковникам.
— Да, Санечка, только завтра. Они мне будут звонить, я же не могу им звонить туда.
— Ты убила меня. Но хотя бы за мои моральные и физические муки будет мне вознагражденье увидеть тебя сегодня в шесть часов вечера у театра на Таганке?
— Два вознаграждения: и сегодня, и завтра, и все дни… Только потерпи, Саня, не ругайся с ними. Они такие туп… Глупые.
— Ты опоздала, Наталья.
— Что? Уже?
— Ага. Получил два часа дополнительного чтения устава. Но это что собачка ножку подняла, капитан только.