Я достаю деньги и рассчитываюсь с ней. За свет в конце месяца.
— Сколько времени уже?
— Четверть первого, — говорит она и уходит.
Я выглядываю в пустой длинный коридор, никого. Теперь я знаю, что она не приедет. Звонить я не буду. А по логике, если не приходят сегодня, то не придут и завтра. Ведь не для того же не приходят сегодня, чтобы прийти завтра.
Я лезу в свою сумку, боковой карманчик, и достаю флакон эфедрина, еще Павла подарок с дня рождения. Того дня, когда мы с ней познакомились. Достаю скальпель, который всегда со мной, и открываю им металлическую обойку, потом снимаю резиновую крышечку и делаю два глотка. Это полфлакона. Горькое ужасно. Откусываю красное яблоко и сажусь у стола.
Через пять минут у меня начинает электризоваться в мозгу и волосы шевелятся. Очень приятное ощущение какого-то сжатого перевозбуждения, но только мозгового. Все мысли отключаются, ни о чем постороннем не думаешь, и мозг концентрируется только на желаемом, на ней.
Я думаю о Наталье, сижу и думаю. Даже если я ее и не увижу никогда, все равно, слава Богу, что она была. Закуриваю сигарету и натыкаюсь на зажигалку, забытую серебряную палочку. Огонь зажигается вместе с моей сигаретой. Вот и память нечаянная, случайно забытая, в спешке. Или это повод, причина позвонить, чтобы вернуть?.. Нет, я не позвоню ей никогда, первый. А ей мне и звонить некуда. Тикает два часа, а я все прислушиваюсь к шагам, голова моя напряжена, и выкурена пятая сигарета. Когда пьешь эфедрин, очень курить хочется.
Около шести раздаются шаги, по которым я узнаю шаги своего брата, и следом — стук в дверь.
Я открываю.
— За такси три рубля, — произносят его свежие с мороза губы.
Я смотрю на него и ничего не понимаю.
— Какое такси?
— Вчерашнее, ты сказал, чтобы я взял.
Я достаю три рубля и отдаю. Он заходит и садится у стола. Берет яблоко и кусает. Он всегда все берет и кусает. Когда видит съедобное. Такая жизнь.
— Как дела? — спрашивает он.
— Нормально, — отвечаю я.
— Ну и как Наталья, — спрашивает он, — чего не поделишься?
— Чем?
— О вчера.
— Ничего не было такого, чтобы делиться.
— Только ты мне не рассказывай, я уже взрослый, или постельное белье ты стащил, чтобы в кубики играться?
— Во-первых, белье мое, я его не утаскивал, а во-вторых, нехорошо подглядывать.
— Я не подглядывал, потом заметил, да еще ваши голоса около часу ночи ходили туда-сюда. Ну и как?..
Ему всегда не терпится узнать начало. Обычно мы все рассказывали друг другу, но в этот раз мне не хочется и у меня никогда не расскажется.
Собственно, он мой учитель самого недалекого прошлого, я должен говорить ему о достигнутых успехах, победах и боях. Но здесь другая ситуация, не было: дала или не дала. Хотя все они дают. Вопрос: в первый раз или нет.
Но при чем тут она.
— Борь, не хочется, в другой раз.
Он вглядывается, повернув лампу на меня.
— Что это у тебя зрачки такие расширенные?
— Не знаю, — говорю я.
— Как ты не знаешь, просто так они не расширяются. А это что? — он берет флакон со стола.
— Эфедрин. В нос закапал, простудился, еще с общежития.
Ему, доктору, даже в голову не приходит, что можно еще делать.
— Наверно, много закапал, а он сильнодействующий.
— Да нет, как всегда… — я осекаюсь, он не обращает внимания.
— Ты ел что-нибудь?
— Мне не хочется.
— А где Наталья?
— Она занята, родственники приехали.
— Ее ждешь, конечно? — догадывается он.
— Нет, Б., правда, не хочется.
— Ну, давай, я зайду позже, а то голодный с работы.
Он уходит, и кажется, что не приходил никогда. Но он возвращается.
— Хочешь музыку послушать?
— Что угодно, — отвечаю я.
— Сейчас принесу магнитофон сюда, а то у меня холодно.
Он приносит свой хороший магнитофон и ставит кассету. А мой — в общежитии, надо будет его девкам, что ли, подарить.
Звучит какая-то музыка и в первый раз за целый день расслабляет меня. Все, не пришла. Ну и что. Жизнь не окончена. Не умирать же из-за этого. А почему нет? Мысль эта мне нравится — о смерти. И думать больше ни о чем не нужно будет, и ждать не надо. Хотя я знаю, что все это глупости и ждать я буду: и завтра, и послезавтра, и долгие еще дни, до конца.
Брат остается спать у меня, осведомившись, не придет ли она. Я отвечаю ему, что замужние женщины по ночам не ходят. Они не ночные, они дневные или вечерние.
У него холодно, и он спит в моей кровати. Какая смена при-лагательных.
Утром он будит меня, уходя на работу, я поворачиваюсь на другой бок, засыпая. Заставляя себя, так как лучше ждать во сне.
Где-то передают сигналы точного времени. Кому оно нужно. Это уже прошло, значит, полдня.
Я решаю прождать еще два часа и пойти что-то купить поесть.
В коридоре тихо, ничьих шагов не слышно. Я вслушиваюсь и устаю вслушиваться, устал от коридорного безмолвия.
Верчу двушку в пальцах, но звонить не собираюсь. Мне не пять лет, и я не мальчик, чтобы сидеть и ждать ее с утра до вечера. Я встаю, одеваю дубленку, но решаю оставить записку ей в дверях.
Я выхожу из темного подъезда, щурясь на белый снег, приоткрываю глаза и не верю: прямо на меня идет Наталья, нет, это не она.
Она бросается мне на шею: град поцелуев. Господи, думаю я про себя, слава Богу. Но лицо каменное.
Она отклоняется:
— Санечка, прости меня. Я целый день искала вчера твой дом. Целый день и не нашла. Ну не смотри так.
Она целует мои глаза.
— Я знаю, что ты думал, но это все глупости. Я мечтала увидеть тебя вчера, — (тут я перестаю смотреть так), — но я заблудилась, пять раз обошла всю Таганку, а твоего дома не нашла. Улицы от площади лучами расходятся, и кажется, что каждая твоя. Я ведь и сейчас шла наугад. В поисках. И вдруг ты выходишь из подъезда, я даже не поверила сначала. Но такая шапка только у тебя… Я так обрадовалась.
Она обнимает меня. Она рада, а что говорить обо мне.
— Прощения тебе нет и не будет никогда, Наталья.
— Да, Саня, я согласна, только прости сегодня. Хочешь я на колени стану, если простишь, — она и вправду снимает сумку с плеча и… Я подхватываю ее и обнимаю.
— Наталья, ты что! Я не обижаюсь на тебя. В доказательство этого идем, беру тебя в магазин, вернемся, будем завтракать.
— Я тоже ничего не ела с утра, свекровь на Ленинградский вокзал к часу провожала, она «Стрелой» уезжала (лучше бы «Метеоритом»), слава Богу, уехала. Только проводила и сразу к тебе по кольцевой… — она улыбается, — …я так скучала без тебя.
— Придумываешь все, презренная.
— Нет, правда, — она опускает руку ко мне в карман. И я таю. — Прости, прости меня!
Я покупаю все в маленьком пустом магазине к завтраку. В булочной беру хлеб, чай, палочки и возвращаюсь с ней назад. Коридор уже мне не кажется мрачным и темным. Мы подходим к моей двери, в которой торчит записка.
— Это для меня?
— Нет, — отвечаю я. — Для Пушкиной, Натальи Александровны.
Она раскрывает и читает.
— Какой слог, Санечка. Платон прямо.
— Два, — улыбаюсь я.
Она открывает дверь, которая была просто прихлопнута, и пропускает меня. Я начинаю готовить чай, нахожу в шкафу стаканы, ложки, кофейник, в котором кипячу воду для чаепития. Она все нарезает. И тут я вспоминаю, что забыл сахар. Лезу в шкаф, там чья-то пачка.
— Наталья, как ты думаешь, дочь хозяйкина не обеднеет, если мы возьмем ее сахар?
— Я думаю, она должна быть счастлива.
— Тебе смешно, а я ничего не ел вчера, тебя ждал.
— Бедный Саня, — целует меня, — а я нажарила вчера цыплят-табака для тебя и, как дура, носилась по Таганке с ними. Вечером им пришлось скормить, иначе испортились бы.
— Наталья, — говорю я, сильно сжимая ее, так, что она хрустит.
— Давай, Санечка, еще сильней…
Ее даже не смущает, что чай в граненых стаканах, она не обращает внимания.
— Это твой магнитофон, Саня? Еще один?
— Это брата, тот в общежитии. Хочешь музыку?
Она кивает.
Я ставлю наугад одну из пяти кассет. Звучит прекрасная песенка, которая мне нравится: «Pretty Woman…»
— Наталья, что значит это?
— «Красивая женщина» или «приятная».
— Не зря тебя в институте учили, даже перевести можешь. — Она смеется. — Это как о тебе, Наталья.
Она оставляет все и подходит, склоняясь надо мной. Опускается рядом.
Я раздеваю ее сам, и мы ложимся в объятия друг друга. Я гашу лампу у стола и отмечаю сиротливый недопитый чай.
— Наталья, — говорю я, — ты красиво кушаешь…
— Саня, — она целует меня в губы.
Я не могу больше ничего говорить. Она прекрасна сегодня и ее любовь неистова. И у меня все получается, не так, как…
По-моему, уже поздно, когда мы отрываемся друг от друга.
Я щелкаю выключатель у кровати, свет зажигается.
— Наталья, — шепчу я, — я хочу посмотреть на тебя…
И тут же раздается стук в дверь.
— Санчик, я вижу, свет горит у тебя, дай, думаю, зайду на огонек, — слышу голос.
Я прыскаю, представив, как он заходит.
— Не сейчас, Боря…
Наталья касается губами моей шеи и, я чувствую, тихо смеется.
— Ах, брату не хочешь открыть, да?
— Ну, Борь. — Я еле сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться.
— У тебя что?.. — (Наталья скользит рукой вниз, по мне…)
— …Да, да, — перебиваю я, — зайду к тебе потом.
Его шаги удаляются.
— Наталья, у тебя бесстыжая рука.
— Я вся бесстыжая, — говорит она и наклоняется, целуя мой живот.
— Но мне это очень нравится…
Она снова растворяется во мне. Наконец она устает и откидывается головой на подушки. Перепутанные волосы закрывают ее лицо, лежат на губах.
— Наталья, я хочу закурить до одурения.
— Кури меня, — шепчет она в мое ухо.
Я беру ее губы в свои, затягиваясь.
Мы лежим, отдыхая, ее голова на моей груди. Я говорю:
— Наталья, ты зря относишься критически к моему брату.