— Это нечаянно, моя вина. Сейчас пройдет. Какая-то я нервная сегодня.
— Вам завтра рано вставать?
— Да, но это не играет роли, вы можете посидеть еще.
— Поздно совсем, мне неудобно.
— Вам далеко ехать?
— На Таганку.
— На улице холодно, может, вы останетесь, у нас есть свободная комната, совсем пустая. Я с Гошей сплю.
На сей раз мы внимательно погружаемся в зрачки друг друга.
Она, кажется, немного смущена и добавляет:
— Пьяных на улице много, я их боюсь всегда. Мне кажется, что вы не сдержитесь, если к вам пристанут. А это страшно, особенно в праздники.
— Пустяки, — улыбаюсь ей, — я убегу.
Она неверяще улыбается.
— Спасибо за приглашение и заботу. Я хочу еще позвонить маме с телеграфа, поздравить.
— Вы можете звонить от нас.
— Спасибо. Вы очень добрая.
— Я такая, как и все.
— Думаю, что другая. Но это непедагогично…
— Вы педагог?
— Собираются сделать из меня, но я не сдаюсь.
— Я тоже когда-то училась в университете, но когда это было! Я забыла.
Я поднимаюсь.
— Большое спасибо за чай и угощение. Вы правда вкусно печете. Не забывайте этого…
Она смотрит на меня, и нижняя губа у нее вздрагивает. Я накидываю дубленку. Она приносит мне забытую зажигалку со стола.
— Может, я ее забыл как повод…
Она говорит, глядя мне в глаза:
— Вам не надо повода.
Я не отвечаю. Я целую ее руку и выхожу из дома.
Лифт застревает между этажами. Старые дома. После моих нехороших ударов по красной кнопке он двигается дальше.
На улице метет, как в середине января. Я утыкаюсь в кашне, руки засовываю в карманы.
До телеграфа я дохожу быстрым шагом, почти добегаю, улица спускается вниз.
— Девушка, Грозный, пожалуйста, за счет вызываемого: два-тридцать пять-семьдесят пять.
— Кого?
— Маму.
Она смеется.
— Ждать надо два часа.
На часах над ее головой уже половина двенадцатого.
— Ну, милая девушка, хорошая. Поздно. Пожалуйста, через полчаса, а?
— Не могу, линия перегружена.
— Вы самая лучшая девушка в Москве, неужели не сможете?
— Ну хорошо, ждите, я постараюсь.
Я сажусь на стул. В зале почти пусто, празднуют все. Какая-то бумажка тыкается мне в ладонь в левом кармане. Вроде раньше она там не была. Я достаю и смотрю, что это такое. Голубой прямоугольник бумаги, что-то написано синими чернилами.
«Это мой телефон: 299—80—35. Я не прошу, чтобы звонили. Но если у вас будет когда-нибудь желание. Вы очень ему понравились, он наверняка захочет вас увидеть; и я.
Иванна».
Я кладу прямоугольник в карман. У меня есть Наталья, и никто не существует, кроме нее. Хотя она…
«Грозный, кабина седьмая».
Умница, думаю я, как быстро.
— Мамуля, ты спишь? Здравствуй, родная. Поздравляю тебя с праздником, желаю тебе много счастья, радости, успехов, исполнения всех твоих желаний.
— Спасибо, сыночек. У нас гости: Вощаки, Климашевские, Берточка с дядей Евелем, — (мои любимые тетка и дядя), — все тебе передают привет и любят тебя. А ты откуда, как праздник?
— Тоже в гостях был.
— Новые увлечения?
— Нет, мать, старые терзания.
— Сыночек, ты питаешься нормально?
— Да.
— Смотри береги себя. Одевайся тепло. В Москве такая ужасная погода, сырая. Папа скоро приедет в Москву: у него утверждение диссертации должно состояться.
— Это хорошо, мам, — говорю я. — У вас все нормально?
— Подожди, папа хочет тебе сказать.
— Сынок?
— Папуся.
— Как ты там? Живется неплохо?
— Лучше всех, папа! Спасибо.
— Денежек подбросить?
Батя, конечно, выпил традиционный бокал шампанского, даже не говорит «пока, пока, пока», так как звоню за счет вызываемого.
— Как тебе сказать…
— Предыдущие небось растратил.
— Еще как.
— Транжир же ты, Сашка! А дедушка твой что говорил: что нужно жить с расчетом. Я тебе вышлю завтра. Так и быть, двадцаточку пошлю.
— Пап, это мало…
— Если только мать добавит… Кивает, что согласна. Сорок получится. Плюс перевод, как обычно; пятнадцатого я тебе пошлю. Да ты как король живешь! Я так не жил даже после института.
— Что у вас нового? Где мои друзья?
— У нас все по-старому. Друзья твои живут по-прежнему, по двору шатаются.
— Пап, а как…
— Ну все, пока, пока, пока. Привет тебе от дяди Евеля и всех.
— Па?
— Ну, пока, пока, пока. А то за разговор из этих двадцати рэ вычту. Целую тебя.
— А мама?..
Но трубка щелкает, разъединили.
Никогда с ним не поговоришь по-человечески. Я выхожу из будки с улыбкой: папка, папка… как в жизни все нелепо. (Это я о будущем, сейчас я этого не знаю…)
— Девушка, спасибо большое. Я же говорил, вы — лучшая. С праздником вас!
Она сияет, ей, наверно, никто не говорил, что она лучшая. Я первый.
— Спасибо.
Я спускаюсь по лестнице с телеграфа. Полночь настала, полночь прошла. Где она сейчас, интересно? Наверно, дома. Вернулась и… дальше я не хочу думать. Он ее муж, но я молю Бога, чтобы он не использовал своих привилегий. Да и она не сможет… Я в это верю.
Я иду пешком, денег нет. Прохожу Дзержинскую, спускаюсь к Ногина, прохожу высотное здание на Котельнической набережной, поднимаюсь по крутому переулку к Театру на Таганке (в который вечно билетов нет).
Таганка тихая и спящая.
Я иду и думаю о завтра. Вдруг из подворотни выходят двое:
— Деньги давай, — перегаром несет жутко.
Мужики явно на воров не похожи. Просто выпить хочется.
— Почему я вам должен их давать, — говорю я и вспоминаю Иванну.
— Опохмелиться надо.
— Магазины уже закрыты.
— Знаем, это на завтра.
— Запасливые вы мужики, как я погляжу.
— Не рассуждай много, деньги давай.
Мне не нравится эта фраза, но я сдерживаюсь. Иванна была не права.
— А если мы проверим, — один приближается ко мне.
— Вынь руки из кармана.
Мне становится смешно, и я вынимаю:
— Рукам-то холодно.
— Не замерзнешь, интеллигенция, «рукам холодно». Небось и не работал никогда.
— Так, как вы, — нет.
Он не понимает. Лезет ко мне в карманы.
Я даже не сопротивляюсь, до того мне смешно. Он ничего не находит в пустых карманах и достает прямоугольник голубого листка.
— Это положи обратно, — говорю я.
— Чего? Нищета, рубля нет, а положи обратно. — Он отшвыривает листок в снег и плюется.
Я быстро разворачиваюсь, чуть присев, пробивая ему прямо в подбородок. Он летит куда-то, утыкаясь неловко в сугроб.
Все-таки она была права, Иванна.
Второй стоит, качаясь и глядя на лежащего. Я даже не успел разозлиться, наклоняюсь и поднимаю листок, стряхивая с него снег.
— Ты чего, парень. Пошутить, что ли, нельзя?
— Дураками быть не надо, когда нажираешься.
— А кто нажрался, кто? — он хорохорится и двигается на меня.
Голос из снега:
— Вася, у него шапка хорошая, возьми. На две бутылки хватит.
Шапка ондатровая, папин подарок.
Вася уже приблизился на расстояние удара, но шапку ему брать почему-то не хочется.
Тот поднимается из снега.
— Ну, чё медлишь, Васька?
— Так, — говорю я и лезу в карман джинсов, — где мой нож?
— Да ну его к черту, Вить. Он чумовой какой-то, поговорить с ним по-человечески нельзя. — Он поворачивается и идет в ту подворотню, откуда вышел.
— Вась, ты чё испугался, подожди, — тот трусит за ним. — Кого ты испугался, пацана? Да мы ему сейчас так заделаем…
Ответа я не слышу. Улица тиха и пустынна. Я разворачиваюсь и иду. Праздник кончился.
В дверях торчит бумага. Прямо вечер записок. Наверно, хозяйка заходила — платить за квартиру надо. Хотя она бы оставила на столе, если внутри была. Я зажигаю свет и разворачиваю сложенный вчетверо листок бумаги.
«Санечка, я приезжала, но тебя не застала. Была свободна полдня. Позвони мне завтра в… как обычно (когда захочется).
Н.»
Я расстроился страшно. Ну что меня унесла нелегкая. Вечно не сидится. Но кто бы мог подумать, что она вырвется восьмого. Что она сможет приехать. Моя Наталья, моя умница. Завтра я увижу тебя. Вернее, сегодня, уже около часа ночи. Господи, пошли скорее это завтра. Вернее, сегодня.
Уже засыпая, я думаю: какое красивое имя Иванна. Но Наталья — сказочнее, влекущее, завораживающее, не отпускающее, удивляющее.
Утром рано я звоню из автомата. Двушки нет, и я пилкой цепляю под диском — сразу после того, как она сняла трубку.
(У меня была одна болгарка давно, которая меня и научила. Пилку для ногтей вставляешь под диск с цифрами и, как только раздается голос на другом конце, дергаешь пилку справа налево, раздается легкий щелчок, и разговор соединяется. Говори сколько хочешь. Кстати, она научилась этому в Ленинграде. Или не кстати.)
— Наталья, доброе утро.
— Санечка! — так ласково звучит ее голос. — Я жду твоего звонка с восьми утра.
— Сейчас девять ноль одна, ты же сама гово…
— Я понимаю, Саня, все понимаю, не надо мне объяснять. Когда мы встретимся?
— Ну, Наталья, ты на глазах меняешься!
Она влетает в дверь, которая не закрыта.
— Саня, я по тебе соскучилась…
Мы долго целуемся. Потом держим губы в губах, не целуемся, не дышим и не двигаемся.
— Ты, конечно, не ел вчера ничего? Я ведь из-за этого приезжала.
Она раскрывает пакет и достает из него свертки, пакеты, хлеб, два больших апельсина. Достает из шкафа тарелки, дает мне в руку вилку и говорит:
— Ешь, Санечка. Тебе надо быть сильным…
Она уходит ставить чай.
— Наталья, так жаль, что я уехал вчера. Я так расстроился. Дай я тебя поцелую. С праздником тебя!
— Спасибо, Санечка. Чем ты вчера занимался?
— Я… — я почему-то заминаюсь, мне непривычно, она впервые задает такой вопрос.
— Я… познакомился вчера с красивой женщиной.
Она улыбается.
— Ну, видишь, что ты за мальчик, нельзя тебя на день одного оставить, как ты с кем-то знакомишься. Опять на улице?