это.
— А в нем?
— Эфедрин.
— Для носа?
— Да, но я принимаю для рта.
— У тебя плохо с ним?
— Очень, давно не целовали.
— Кто?
— Посторонняя женщина.
Она целует меня в губы.
— Вот я уже и посторонняя.
— По-моему, ты всегда была, — режу я.
Она отчужденно смотрит на меня:
— Саня, что сделать, чтобы ты успокоился? Я уже проклинаю себя за эти два дня: больше не пойду никуда, ни экзамены сдавать, ни диплом получать, ни…
— Ни?
— Домой…
— Правда?! — я впиваюсь в нее ожидающе.
Она ласково смотрит на меня.
— Саня, это приятно? — она дотягивается до флакона.
Я молчу.
— Ну, хочешь, я выпью вместе с тобой?..
— Да. Но это очень горько. Подожди, — я встаю с пола. Беру плитку шоколада в комоде, отламываю кусок: — На…
— Спасибо. Откуда у тебя такой шоколад? Мой любимый.
— Есть еще и шампанское, но ты сегодня не заслужила.
— Саня! Я заслужу, честное слово, я буду хорошей.
Я смотрю на нее и сражаюсь с улыбкой. Она очаровательна в этой комбинации на полу, сидящая на меху тулупа и смотрящая на меня вверх.
— Давай.
— Все до дна?
— Там мало. И сразу, не дыша, закуси шоколадом.
— Совсем как алкоголичка?
— Да, самая страшная.
Она глотает залпом и сразу хватает кусок шоколада. Горько, но она не морщится, улыбается. Я наклоняюсь ниже и целую ее замершую щеку.
— У тебя это бесподобно получается..
Она смеется, потом перестает и замирает:
— Санечка, поцелуй меня, я так соскучилась. Так хотела тебя, твои губы…
Мы целуемся. Я поднимаю ее с пола и, неровно ступая, отношу на кровать.
Она сказочна в любви. Сегодня она неистова. Как волны. То поднимая меня, вознося, то опуская.
— Какая ты прекрасная сегодня, Наталья…
— Это только потому, что я твоя, Санечка…
Поцелуи, стоны, крики, катится бессильный пот.
В темноте я не вижу, как она одевается.
Снег падает на улице — из темного неба — и сразу тает. Наверно, это последний снег.
Я опускаю взгляд на ее идущие колени, мягко толкающие изнутри дубленку. И только тут вижу и осознаю — что это вроде комбинация видна в распахивающиеся полы.
— Наталья! Где твое платье?!
— Ты же просил, чтоб я его оставила…
— Как же ты вернешься домой?!
— Как обычно.
— …Но ты простудишься!
Она улыбается нежной улыбкой.
— Видишь, какой ты, Саня, то, что я могу простудиться, — это не первое, что волнует тебя. А какие-то пустяки…
Я тут же ловлю такси, запихивая ее быстро, и сажусь радом. Говорю куда.
Я истискиваю ее всю, зацеловывая лицо.
— Санечка, ты меня съешь, — шепчет она.
— Ты возражаешь?
— Только чтобы косточки одни остались…
Косточки, думаю я, косточки.
Назад я возвращаюсь в том же такси. Постель полна ее запаха, и я засыпаю, уткнувшись в него.
В девять утра я торчу в телефонной будке автомата.
— Санечка? Доброе утро.
— Доброе утро, Наталья.
Воцаряется молчание. Я обычно жду, невольно замирая, когда она скажет, во сколько мы увидимся. Когда она приедет. Она тоже это знает и начинает неуверенно:
— Санечка, мне надо сегодня обязательно поехать в институт. Я боюсь, что пробуду там до вечера. Даже бутерброды беру с собой, — как бы в подтверждение слов говорит она.
Как будто мне от этого легче.
Голос мой сразу грустнеет:
— Когда мы увидимся…
— Ну, Саня! Я постараюсь вечером заехать, хоть на полчаса, может, мне удастся скорей освободиться.
— Прекрасно, полчаса.
— Пожалуйста, не обижайся, это не от меня зависит. Не могу же я все на свете побросать…
— Да. Не из-за кого. До вечера, Наталья.
Я вешаю трубку, обидевшись, показывая ей, что обиделся: уверенный, что вечером она приедет.
Я прождал весь вечер, но она не приехала. Я лег в постель около часу, окончательно убедившись, что она не приедет, а заснул гораздо позже, думая и размышляя.
В девять утра я опять торчу в телефонной будке автомата.
— Доброе утро.
— Ты не обиделся?
— Нет, все в порядке.
— Я освободилась вчера около одиннадцати вечера. Ну, куда я могла ехать так поздно. Я боялась, что ты уже спал или собираешься ложиться.
— Да, я лег в десять вечера.
— Самое обидное, что я полдня проторчала зря, не дождавшись, кого нужно. Сегодня мне надо ехать опять туда. Саня…
— Заедешь опять вечером, — съязвил я.
— Лучше я не буду обещать тебе. Но постараюсь обязательно.
— Хорошо, Наталья, до вечера.
Откуда у меня эта книга? Я раскрываю вытертую почти обложку. На белом титульном листе заглавие: Сомерсет Моэм «Бремя страстей человеческих». Может, хозяйкина? Я сажусь к столу и от нечего делать, впереди целый день, читаю начало. Оказывается, романа. Вступление занудное, и я бросаю читать Сомерсета Моэма. Слоняюсь из угла в угол. Благо, что недалеко… Вспоминаю, что надо поесть. Иду в подвальчик, где мы с ней часто бывали, и что-то ем. Не замечая что и только думая о ней. Какие же пустые и тоскливые дни становятся без нее. Какими же тоскливыми они станут, когда ее не будет совсем?
Возвращаюсь домой, немного погуляв.
Времени тикает только половина первого. Сколько ждать еще! Я ей завидую, она занята. Раскрываю опять книгу, пытаюсь вчитаться, какая-то занудная мура. Этот хромой мальчик, не знает в жизни, куда сунуться, и все у него как-то странно складывается. Сам, что ли, Моэм был такой? (Тогда бы уж не писал.) Писатели любят о себе писать. Прямо такие они герои, такие герои, только о них и читай. В конце концов книжка мне до тошноты надоела, и, раздевшись, я лег под одеяло. И стал засыпать.
Проснулся я от чьих-то громких шагов в коридоре. Потом сразу понял, что она так идти не могла. Кто-то ходил на кухню, потом обратно. Наверно, кончилась работа, догадался я. Сколько же времени? Я застыл и стал прислушиваться. Через какое-то время радио протикало полвосьмого. Вот она и приедет скоро. Позже некуда, не заедет же она, на самом деле, на полчаса. А ей еще домой надо возвращаться.
Я радостно вскочил, быстро оделся и, умывшись ледяной водой, сел ждать ее.
Раздались шаги. Я вскочил и с полной уверенностью открыл дверь. Мимо шла женщина, которая сначала замерла, так как дверь резко открылась, потом с интересом посмотрела на меня и прошла дальше.
Я с разочарованием закрыл дверь. Все, больше не буду открывать, пока она не придет и не постучит. Что я, мальчик, что ли, на побегушках.
Прошло еще полчаса, потом еще. Я слышал тикающие сигналы радио, чьи-то идущие шаги, все время казалось, что она, но шаги проходили мимо, не останавливались и не стучали у двери, за которой сидел я. Пробило десять вечера, я не хотел больше ждать, я уверял себя, что она не приедет сегодня вечером, и все-таки ждал. Я ненавидел это, и себя за это, — вздрагивать при каждом шорохе и наполняться надеждой при мысли, что это, наконец, она, забывая все обидные и злые слова, которые закипали во мне от ожидания.
Еще через час я понял, что она не приедет сегодня. Мне стало страшно и тревожно. Что же с ней? Второй день она обещает, не приезжая. Ей не хочется видеть меня? Тогда бы она прямо сказала, зачем скрывать. Она прекрасно знает, что я не позвоню ей никогда, если произойдет то, что произойдет. Скорее всего, она просто занята и утром все разъяснится. Протекало двенадцать ночи. Я перестал прислушиваться к шагам, их больше не раздавалось.
Раскрыл книгу на заложенном месте и начал читать снова эту галиматью, «Бремя страстей человеческих». Никакого там бремени я не видел, страстей и подавно. Спать мне не хотелось, и я сидел очень долго, до одурения долго, читая. Ставни всегда закрыты в этой келье, и я решил выйти на улицу, чтобы увидеть хотя бы, какое время суток сейчас, утро, ночь, рассвет или прочее. На улице было давно светло. Я прошел пол-улицы до ближайшего столба с часами и увидел, что полпятого. Итак, ждать оставалось четыре с половиной часа. Я побрел обратно к дому. Улицы были тихи, чисты и пустынны. Как будто в умершем городе. Ни одного человека, ни одной живой души. Мне очень понравилось. Страшно не хотелось возвращаться в свою кладовку (без нее она мне казалась еще хуже) и садиться опять за эту мерзкую книгу. Но так было легче коротать время. Я сел. Через определенный промежуток времени стали ходить ноги, ставить чайники, фыркать, мыться в кухне и делать прочие утренние процедуры. Человек странно мало делает ненужного, когда собирается на работу. Зато потом, в течение дня, он с лихвой восполняет свой редкий утренний рационализм. Соседка, у которой включено радио, включила его, как всегда, в семь утра. Я, не понимая, читал, водя глазами по строке. Потом стало тикать семь тридцать, восемь, восемь тридцать — все это я пережил, перетерпел, переждал. Протекало девять.
— Что случилось, Наталья?
— Ничего, — голос холодный у нее.
— Но ты обещала приехать и…
— У меня есть еще другие дела, помимо приездов.
Меня неприятно резанула эта фраза, вонзившаяся в меня.
— Угу… Ну хорошо. Если тебе больше нечего сказать…
— Санечка, не обижайся. Сразу. Хорошо, я приеду сегодня в пять, как освобожусь, и мы с тобой обо всем, обо всем поговорим.
Я не понимал, почему в пять, почему я опять должен ждать целый день, третий день. Когда каждый час невыносим без нее, сводит с ума, и чем больше часов, тем больше сводит.
Я молчал.
— Тебе что-нибудь привезти?
— Да, два яблока. Я не хочу выходить из дому, буду ждать тебя.
— Хорошо, Санечка, только не обижайся, пожалуйста. И не жди так.
Я повесил трубку, не дожидаясь ее щелчка. Почему я так сказал, сам себя начинаю ставить на ступень ниже, в какое-то подчинение: буду ждать. И самое неприятное, я ведь это сказал перестраховываясь, чтобы она наверняка приехала, не сможет же она не приехать, если я буду ждать. А мне нужно только ее увидеть… Я не могу удержать ее по телефону, я ненавижу телефон.