— Не смотри на меня, пожалуйста, — я встаю.
— Конечно, посмотрю, — она поворачивается, — ты же смотришь на меня.
— Но у тебя другие достоинства.
— Саня, — она приоткрывает очаровательно рот, потом улыбается, — кажется, я сама сейчас сниму платье.
— Все шутишь…
— Почему, я серьезно, — она резко расстегивает замок, взявшись за него.
Я обнимаю ее за талию.
— Я не верил, что это будет…
— Мой, мой родной, — губы наши сливаются.
Она тихо говорит:
— Я так скучала по тебе, но я никак не могла…
— Ты правда хочешь раздеться?
— Да…
Я сжимаю ее губы до боли своими.
— Я сейчас вернусь, позвоню только папе, что́ есть взять. Он уже, наверно, с голоду умирает.
Она накидывает что-то на себя, берет двушку со стола и выбегает.
Я затягиваюсь зажженной сигаретой, накидываю длинное пальто на себя и иду на кухню, набирать чистую воду, она будет нужна. Вода…
Наталья быстро возвращается и сразу радостно целует меня:
— Саня, там холодно!
— Все нормально?
— Да. Почему ты одел свое прекрасное пальто? Ты оставляешь меня?
Она прижимается ко мне, снимая его. Я раздеваю ее сам.
— Я замерзла, согрей меня. Скорей… Саня.
Она моется тихо, стараясь без звука.
— Наталья, ужасные условия, да? Я прошу прощения.
— Что ты, Санечка! Другие и этого не имеют, не знают, где встретиться. Тысячи вообще без крова живут, без дома.
Она распаляется, убеждая меня:
— В Эфиопии, например… — тут она останавливается и начинает смеяться, поняв. — И потом, Санечка, ты очень молод, у твоих ровесников и половины того нет, что имеешь ты…
— Самое главное, они не имеют тебя! А это целое.
— Я не думаю, что это большая ценность. Я счастлива, мне все равно, где быть с тобой. И неважно, какие условия.
Она вытирается и ложится в постель снова.
— Ты собираешься остаться до утра?
— Почти, — отвечает она. — Поцелуй меня, а то мы много разговариваем. — И добавляет: — Как всегда…
Она в четвертый раз расчесывает свои прекрасные волосы, а я наблюдаю за ней, лежа в кровати. Каждый раз она другая, все время меняется и не похожа на себя. И каждый следующий раз она очаровывает меня и увлекает все больше и больше. Я уже и не пытаюсь сопротивляться этому, как сначала. Для чего? Все равно она меня покорила. Хотя ей я этого никогда не скажу. Впрочем, может, она догадывается.
Я внимательно смотрю на нее.
— Что, Саня? — она оборачивается, перехватывая мой взгляд.
— Просто смотрю на тебя. И думаю, — я улыбнулся.
— Опять насчет платья и расчесывания?
Я притворно изумлен:
— А как ты угадала?!
— Потому что я сама об этом думаю: неудобно расчесывать волосы в платье.
Она ждет моей реакции и смеется.
Я гляжу на нее, стараясь выразить в этом взгляде все: от признательности до обожания.
Она опускается в одежде возле меня. Глядит долго в мои глаза и говорит:
— Санечка, на сей раз мне правда надо идти, очень поздно.
— Сколько?
— Полдвенадцатого, — спокойно говорит она.
— Не может быть, — приседаю я на кровати.
— Да, — она гладит по щеке меня. — Целый день промучила тебя, да?
Я гляжу в ее глаза, в них кромка усталости.
— Саня. Я там пакет на стуле оставила, в нем много вкусного, поешь обязательно. Мы так и не успели…
— Я провожу тебя.
— Поздно, Санечка.
— Поэтому я тебя и провожу. И еще: я согласен так мучиться каждый день.
— И я… согласна.
Мы целуемся, я стою одетый. Я лезу в ящик и достаю оттуда пластинку, давно взятую для подарка у одного человека, который заведует рекламным отделом заграничных линий «Аэрофлота».
— Твой папа любит классику?
— Только ее и любит.
— И мой папа тоже. Вот пластинка, передай ему, не объясняя ничего, ладно?
— Хорошо, Санечка. Раз ты хочешь. А он за что-то заслужил? — она улыбается.
— Ты необыкновенна… после его приезда. И просто за то, что он — твой папа.
Ее губы как будто ждут. И только я замолкаю…
Мы бредем по улице, не чувствуя холода.
Она не спешит. Я тем более. Я всегда ей благодарен за это. Она никогда никуда не спешит со мной, она все время показывает, что она моя и ей некуда спешить. Ее рука лежит в моем глубоком кармане — кожаного пальто. Пластинку она несет в другой руке и сумку, чтоб не мешала.
— Тебе помочь, сумку?
— Нет, Саня. Я не люблю, когда мужчины носят женские принадлежности.
— Я тоже.
Мы целуемся, останавливаемся.
— О чем ты задумалась, ты сразу стала грустна.
— Обо всем, Санечка, об очень многом.
— Надеюсь, ничего плохого.
— Что ты. Наоборот, все хорошее. О тебе.
Я целую ее висок.
Вдруг она спрашивает:
— Я правда тебе нравлюсь?..
— Оригинальный вопрос. И главное: очень своевременный.
— Ответь. Санечка.
— Нет, не нравишься.
— Просто это странно, ты говорил, что женщины тебе не нравятся.
— И я говорил, что нет правил без исключения. Но это не сюда.
— То есть я не исключение?
— Наталья, что с тобой происходит? У тебя там неприятности?
— Нет, там все прекрасно. Я вдруг подумала, смогла бы я сейчас без тебя.
— Почему вдруг такие мысли?!
— Это не вдруг. Я все время об этом думаю.
— Очень интересно. И как?
— Не смогла бы.
Я обнял ее.
— Не мучай себя. У меня впечатление, что ты на что-то решаешься, о чем-то думаешь постоянно, не можешь решиться и не говоришь мне, а я не хочу спрашивать тебя, пока ты не скажешь сама.
— Да, Саня.
— Что да?
— Ты прав. Но всему свое время.
— Что это значит?
— Ах, я сама ничего не знаю, Санечка, я всего лишь женщина и такая же, как ты выразился, кошкоподобная. Чуть что не так, начинаю метаться, мучиться, не понимать.
— Что́ не так?
— Все так, Санечка. Я не хочу сейчас ни о чем плохом говорить. Пойдем.
Мы идем. Она садится в машину и открывает окно.
— Ты мне позвонишь, Санечка?
Я смотрю на нее. Мягкая улыбка окрашивает ее нежные черты.
— Завтра? Как обычно, в девять утра, хорошо?
— Как ваше величество прикажет…
— До свиданья, Санечка, спокойной ночи.
— Сегодня она будет спокойной.
Я долго бреду домой в одиночестве. Не спешу. Мы так и не поговорили ни о чем. Захожу в комнату и закуриваю сигарету. Все здесь дышит ею. Пакет, зажигалка, влажное полотенце, смятая простыня, сигареты, ежегодник «Судоимпорт», который она мне подарила для записей. Я раздеваюсь и ложусь в постель. Она пахнет. Утыкаюсь носом в подушку и засыпаю, завернувшись в ее запах.
— Санечка, доброе утро. Ты хорошо спал?
— Спасибо, да. А как ты добралась?..
— Нормально, он спал, так что душеспасительных бесед не состоялось, а папе пластинка очень понравилась. Сказал спасибо и, по-моему, о чем-то догадывается. Он ее в восемь утра слушал, уходя.
— Я рад.
— Саня… папа улетает вечером сегодня из Шереметьева. И я должна целый день мотаться по заказам, выкупать их, чтобы отправить с ним: икру, крабы и прочее, для Аннушки и мамы. Они очень любят, а там это дорого стоит. Я не могу тебя увидеть сегодня, и мне очень жалко. Я так хотела. Ты не обижаешься?
— Нет, Наталья, все в порядке.
— Санечка, не обижайся, пожалуйста. Я тебя очень прошу. Когда ты говоришь, что все в порядке, это значит, что все не в порядке и ты обижаешься. Ты мне позвонишь завтра?
— Как я могу не…
— До свиданья. До завтра.
Я выхожу из будки телефона-автомата. Итак, целый день впереди, ожидания до завтра. Надо бы в институт съездить. Такая тоска, просто ужасная. Но дома сидеть тоже пусто и одиноко. Ладно, если в пять минут такси поймается, поеду, если нет, то не поеду.
Я стою у края тротуара. По логике, думаю я, эта дорога односторонняя, от центра в сторону «Ждановской», пустыми туда таксисты не едут, а если и едут, то в парк и возвращаться не будут обратно.
— Куда? — остановился таксист, и совсем пустой, черт-те что.
— На Пироговку.
— А! Мне туда как раз.
С ума сойти!
— Да не надо тебе туда, — говорю я. — Лучше поезжай в какое-нибудь другое место. И я тогда не поеду.
— Ты чё, парень, того?! — он приложил палец к виску. — Тебе надо ехать или не надо? А то я и без тебя поеду, мне в мединститут на консультацию.
— Ладно, поехали, — говорю я и про себя добавляю…
— Тебе куда на Пироговку, в мединститут, что ли, тоже?
— Нет, рядом, в пединститут.
— Учителем, значит, будешь, хорошее дело.
— Не буду, и дело плохое.
— Чего это ты так?
— Просто. Кого учить и для чего?
— Ну, — он задумался, — подрастающее поколение.
— Ему так хочется учиться, этому подрастающему поколению, как мне кошкой стать.
— Но кто-то ж выучивается?
До чего таксисты говорить любят.
— Дефекты и выучиваются, кому больше делать нечего.
— Чего-чего? — не понял он.
— Говорю, неполноценные и учатся. И выучиваются. Им ничего другого не остается.
— А ты сам студент?
— Вроде.
— Ну и как учишься?
— Вот, первый раз за месяц в институт еду. Учиться.
— Значит, ты полноценный, этот, как ты их назвал, не дефект.
— Я тоже неполноценный, но по другим делам.
— А тебя чего вертит-то?
— Женщины, — шучу я.
— Много? — он принимает всерьез.
— Одна. Сейчас дома, собирается. Хочешь заедем?
Он оборачивается и смотрит на меня.
— С удовольствием, но у меня консультация.
— И то спасибо, что не отказал.
Он останавливается на светофоре. Ему, видно, хочется, чтоб я спросил, какая консультация, и он начнет мне долго и нудно объяснять, а я ненавижу, когда говорят о болезнях, болячках и заболеваниях.
— Ты чего-то сегодня, парень, резко настроен.
— Это случается, не обращай внимания.
— Да мне чего! У меня консультация.
И смотрит на меня. Но я не спрошу.