— В самом институте, три месяца очереди ждал.
— Дождался, а?
— Ага, — радостно подхватывает он, — профессор-светило, все время по конференциям летает, не застать.
— Но ты застал, — я не заметил, как тыкнул.
— Да, целых три месяца ждал.
— Ну, тогда вот здесь поверни налево, мне Малая Пироговка нужна, и останови на углу.
— Во двор не заезжать?
— Не надо. Неудобно, когда преподаватели от метро пешком идут, а ученики к институту на такси подъезжают.
Остатки ложной стыдливости.
— Понятно, — бормочет он, думая, отдавать мне сдачу или оставить на чай. Думая, пройдет это или нет.
Вдруг я говорю:
— Все вы, таксисты, одинаковы, и ни одна консультация вас не исправит.
— Чего? — не понимает он.
Я хлопаю дверью, не громко, и иду по улице. Как преподаватели, ногами. Захожу в институт, и что за жизнь: за месяц ничего не изменилось, как стоял, так и стоит.
Едва я делаю шаг по направлению к буфету (вы помните — три места), как на меня с ходу налетает Светка, она прямо по нюху вычисляет, когда я появляюсь. Вот кто растопит мою душу и печаль, тоску и грусть и сердце, заодно с душой.
— Санька, несчастный, где пропадал? Я тебя сто лет не видела.
— Сто лет одиночества, хочешь сказать.
— Вечно твои шуточки, я правда по тебе соскучилась.
— На целом свете надо иметь одного, но друга.
— Ценить начинаешь.
— Свет, ты ела с утра?
— Я бы кофе выпила, но у меня лекция.
— Пропустишь первую половину, ничего страшного.
Она идет за мной.
— Для тебя и месяц не быть в институте нормально.
— Светка, жизнь короткая штука, и тратить ее на институт совсем неразумно. Просто обидно. Тем более, когда мало что нового познается.
— Почему мало? — спрашивает она.
— Такая дурная система преподавания.
— Ну тебя, Санька, ничего тебе не нравится, нигилист какой-то.
— Свет, я рад, что ты читала Тургенева, но не называй меня этим мерзким словом, так как я не люблю Базарова и ненавижу «Отцы и дети». Что ты будешь?
— Кофе и пирожное.
— Марья Ивановна, здрасьте.
— Здравствуй, красавец. Чего это тебя давно видно не было?
— Дела.
Она улыбается: всех обсчитывает, кроме меня. Но иногда забывается и обсчитывает меня тоже.
— Чего есть будешь, Саша?
— Кофе и пирожное… Какое, Свет?
— Вот то, круглое.
— Орешек называется, — цыкает Марья Ивановна.
— Орешек называется, — перевожу я Светке.
— Его.
— Его, — перевожу я Марье Ивановне.
— А тебе чего?
— Я буду: бутерброд с колбасой, с рыбой… Светка, может, будешь бутерброд?
— Нет, спасибо.
— …и чай с лимоном.
— Сделала. Считать вместе?
— Конечно.
— Джентльмен вонючий.
— Марья Ивановна!
— А чё?! Говорю, что думаю.
— Светка — это ж моя сестра.
— Знаем мы этих сестер. То-то она черная, а ты противоположный.
— Ну — как названая сестра.
— Ты этих названых сестер — каждый раз новую приводишь. Склад, что ли?
— Разгружаю понемногу. — Мы смеемся.
Светка относит все на стол, пока я расплачиваюсь. На сей раз Марья обсчитала меня на десять копеек, это, наверно, потому, что Светка — названая.
— Где ж ты загулял, Санька?
— Так, везде.
— С этой женщиной, как ее имя, ты мне говорил…
— Наталья.
— Она тебе очень нравится, Санька?
— Не знаю, Свет, это больше, чем нравится. Я не могу без нее. День в одиночестве мне кажется длинным и ужасным. Кажется, что я никогда не доживу до завтра, когда мы встретимся.
— Ну, Санька, это серьезные симптомы.
— Да нет. Я ей не говорю ничего. Она, наверно, и не догадывается, я скрываю. А может, догадывается, кто знает.
— Да, по тебе очень трудно догадаться. Похудел, щеки, вон, обрезались, и глаза блестят как у ненормального, а в глазах одна дума светится.
— Ты никак психологом становишься, Светка.
— Нет, просто рассуждаю. Ты всерьез настроился?
— Это не от меня зависит. Все, как решит она, так и будет. Должна же в жизни быть первая женщина, которой я предоставлю право выбора во всем, от себя до… конца.
— Невероятное с тобой творится, Санька!
— Да, я и сам наблюдаю за собой со стороны и удивляюсь. Никогда такого не было.
Звонок раздается.
— Мне надо бежать, Санька, войти на перемене, чтобы преподаватель не видел, что я первую половину пропустила. Чао, увидимся.
Она убежала. Ненормальная Светка, которая спешит заниматься. Я взял еще бутерброд с рыбой, соленое могу есть до умопомрачения.
На сей раз Марья Ивановна не обсчитала. А может, ей трудно, на одном бутерброде… У них ведь тоже свои трудности… У каждого свои…
Доел все и поплелся в библиотеку, поглядеть, может, кого увижу там. На дверях сидела девочка, к которой я когда-то клеился, но все у нас чего-то не получалось, по фазе не совпадало. Она улыбнулась мне ожидающе, я положил билет и прошел мимо.
И тут я увидел такое, что не поддается описанию.
— Шурик, не могу поверить!
— Саня! — произнес он с растяжкой.
— Ты сидишь с низко склоненной головой и занимаешься! Что с временами творится, а?!
— Мне надо сегодня выступить на семинаре, иначе зачет, сказала, не поставит.
— Кто?
— По русскому языку — Федорова. О тебе то же самое сказала. Что ты первый кандидат на незачет.
— Скажи ей, что я положил на нее.
— Ладно, — он рассмеялся, — я ей скажу. Саш, но ты, серьезно, думаешь прийти?
— Приду, Шур, раз ты просишь, приду.
— Спасибо, ваша милость, — он улыбается.
— Идем, Шурик, отсюда. Пока не поздно.
— Куда? — спросил он осторожно. Зная куда.
— Пива выпьем по кружке с солеными бубликами.
— Мне же готовиться, Сань, надо, я только начал.
— Тише, пожалуйста!
— Да не вякай, — разозлился я.
— Безобразие просто!
— Идем, Шур, а то я сейчас не выдержу и в ухо ему двину. Скандал начнется…
— Ну ладно, разве что по одной, и вернусь заниматься.
— Конечно, книги оставь.
Мы приближаемся к пивнушке. Хвост в два конца извивается.
— Саш, у меня только полрубля.
— Забудь, Шур, это пустое, о презренных деньгах не надо думать. У меня вообще в кармане ни гроша.
— А как же мы пиво будем пить? — он смотрит на меня.
— На твои полрубля!..
Подхожу, пробиваясь к окошку, и прошу одного мужика: две кружечки и десять сушек.
— Неудобно, — говорит он, — люди стоят.
— На лекцию надо, понимаете. Пятнадцать минут осталось.
— Студент, что ли? Ну становись передо мной.
Я беру два пива, сушки-бублики и благодарю мужика. Мы становимся в стороне и вытягиваем с наслаждением по первой.
— Ух, хорошо, — говорит Шурик.
— Не плохо. Давай кружку, я повторю.
— Нет, заниматься надо.
— Да ладно, от одной у тебя ничего не изменится.
Я повторяю без очереди, подходя прямо к окошку. Повторять можно без очереди, всегда. Мы жуем бублики и выпиваем по второй. Она тоже проходит со смаком.
Мы повторяем по третьей. В результате чего он не только не возвращается в библиотеку, но не идет на семинар вообще.
Я беру такси, и мы едем на Рязанский проспект, там есть один пивной бар креветочный, хороший, за Абельмановской заставой. Я когда-то там чуть не подрался из-за Верки с двумя. Да она повисла у меня на шее, не дала.
Мы берем сразу шесть кружек пива и четыре порции креветок, чтоб не грустно было. Я достаю Натальины сигареты и угощаю Шурика.
— У-у, «Мальборо». Сань, вечно у тебя всякие штучки такие есть.
— Да это не у меня, она привезла. Ну, давай выпьем.
Он затягивается, и мы поднимаем кружки, чокаемся.
Через час я беру еще шесть кружек и новую порцию креветок.
— Сань, это все, — говорит Шурик, — больше не могу.
Мы с ним уже побывали по три раза по очереди в туалете.
— Шур, — говорю я, а в голове уже мутно и расплывчато. — Ты не спеши. Вот эти кружки уговорим и пойдем, время есть.
— Не, я не могу.
— Я тоже, позже сможем.
Мы сидим и курим, подпирая отяжелевшие головы руками.
— Где твоя девушка, Сань?
У него это хорошо получается, когда он ее называет так.
— По заказам ездит, папа за границу уезжает.
— Как она?
— Нормально.
— Она тебе нравится?
— Да, немного.
— Мне тоже.
Он отпивает из новой кружки.
— Красивая женщина.
— Ничего, — скромно говорю я.
— Нет, красивая, мне очень понравилась.
— Хорошо, — соглашаюсь я и беру свою кружку. Выпиваю ее до дна и начинаю чистить креветки. Я их ненавижу чистить, по одной. Чищу сразу пять-шесть, потом солю, а потом съедаю, и пива. А в голове плывет. Шурка куда-то исчез, потом появился. Наверно, в туалет ходил.
— Шур, ты где был?
— В туалете.
Точно. Хорошо хоть понимаю еще. Я закуриваю сигарету и затягиваюсь.
— Ну и как там? — спрашиваю я.
— Где? — не понимает он.
— В туалете.
— А, хорошо, свободно. Сходи, легче в желудке станет.
— А мне уже стало.
— Как так?
— А я под стол.
— Чего, правда? — он смотрит, наклоняется, заглядывая под стол.
— Я шучу, Шур, ты что, думаешь, я правда?
— Всякое может быть. Ты у нас человек эксцентричный.
— Ну, ты даешь, — я пытаюсь смеяться, но щеки не раздвигаются. — Давай выпьем, Шур, а?
— Можно, только кружка не поднимается.
Я помогаю ему поднять и держу, пока она ему в рот выливается, потом удачно ставлю на стол, — сообща.
— Сань, — говорит он, — ну как твоя девушка?
— Нормально, — отвечаю я.
— А где она?
— Она по заказам ездит.
— А почему ее здесь нет?
— Потому что ездит.
— А, понятно.
Но я вижу, что ему уже ничего не понятно, да и мне, еще одна кружка, станет тоже совсем непонятно: кто моя девушка. Я пытаюсь рукой попасть в креветку и очистить ее. Креветка куда-то скачет, поймать ее невозможно, живыми их, что ли, варят?
— Шур, а Шур, ты креветку очистить можешь?