— Позвони, скажи, что отца встречать надо, чтобы не приезжала.
— Сегодня суббота, я не могу звонить.
— Что ж ты предлагаешь, чтобы я один ехал отца встречать?
— А что тут такого, я позже подъеду, часа через два.
— Нет, я один не поеду.
— Борь.
— Не-а, я ложусь спать.
— Три сигареты «Мальборо».
— Ум-м… не-а.
— Пять.
— Десять, и даешь на такси, а то я опоздаю, — говорит он.
— Нет ни копейки, папа должен привезти, заплати сам, я тебе вечером отдам.
— Давай сигареты, — рационально говорит он.
Я иду за пачкой и отсчитываю ему десять сигарет.
Через пятнадцать минут, с трудом, мне удается вытолкнуть его на улицу, да еще поймать ему такси.
— А как ты нас найдешь, Ромео?
— Мама сказала, что у него номер заказан в гостинице «Москва». Не забудь, вагон номер семь.
Время на столбе близится к девяти. Я, наверно, становлюсь ненормальным. Мне кажется, что именно сегодня она должна приехать. Всегда так по-идиотски получается.
Я сажусь ждать. В течение часа не раздаются ничьи шаги. В течение второго часа одна пара шагов прошла на кухню и вернулась через полчаса, чем-то шипя. Работает во вторую смену, подумал я.
В двенадцать я оделся поприличней, тщательно причесался, папа всегда пилит меня, что я вечно хожу непричесанный. Опускаю руку в карман пиджака, там нет даже мелочи, я не думал, что так плохо. Пятака на метро по всей келье найти не могу. Но натыкаюсь неожиданно на молочную бутылку, и с облегчением вздыхаю, это пятнадцать копеек. В молочном отделе заспанная и ненакрашенная продавщица долго ковыряется, и мне уже кажется, что я никогда не получу свои пятнадцать копеек из ее покрасневших рук.
Я сажусь в метро.
— Да, девушка, бронь была. Сегодня утром приехал, из Грозного.
— А, помню, я сама его оформляла. Такой представительный мужчина? Сейчас я вам скажу: номер тысяча двадцать седьмой.
— Спасибо большое.
— Пожалуйста.
Я стучу в дверь, дверь отворяет Боря и подленько улыбается. Я вхожу в номер.
Папа сидит в кресле, пиджак снят, и галстук ослаблен у воротника. Он поднимается мне навстречу.
— Горячий сын, нечего сказать. — Мы обнимаемся, он целует меня.
— Пап, ты прости, знаешь, занятия, лекции, сегодня с утра надо было в институте обязательно побывать.
Я знаю, это единственная отговорка, которая пройдет: для него институт — это святыня.
Они переглядываются с Бориком, тот ухмыляется.
— Что, все уже рассказал?!
— Ничего я не рассказывал, устраивай свои дела сам, не вмешивай меня, а то потом я буду виноват.
— А что он должен был рассказать?
— Ничего, пап. Как ты доехал, он вовремя встретил тебя?
— Он оказался, как ни странно, более теплым сыном…
— Угу, на чьем такси только он ехал теплоту проявлять.
— Да, кстати, — вскидывается Б., — отдавай, что за такси обещал.
— Сколько он тебе должен? — спрашивает папа.
Б. прикидывает две минуты.
— Три рубля.
Батя улыбается и щедрым жестом протягивает ему три рубля, вынув портмоне.
— И хотя там максимум рубль пятьдесят, но кто считает, да, Б.? — говорю я.
— Я бедный врач бесплатной медицины.
— Стань богатым, — советует ему папа, — и мне будешь помогать на старости лет.
Тут они оба прыскают, а потом смеются. Так как от Бори помощи дождаться, легче Антарктиду растопить.
— Ну, как ты тут, Саня, совсем от рук отбился, безбатьковщиной растешь. По отцу не скучаешь?
— Скучаю, пап, — я как-то никогда не мог говорить сантименты.
Папа садится в кресло.
— Па, кушать хочется, ты ж обещал ресторанчик.
Б. хлебом не корми, только своди в ресторанчик.
— Ты ел с утра что-нибудь, сынок?
— Не, пап, я не успел.
— Ну, пошли все пообедаем, отметим мой приезд и нашу встречу.
Просто так отец в рестораны не может ходить, прошлое, голодное и нищее, не позволяет, обязательно причина нужна.
Мы идем по коридору к лифту, Б. обгоняет нас, как ветер, нажимает кнопку.
— Он редко куда так торопится и стремится, — говорит мне папа, и мы смеемся.
Лифт останавливается, впуская нас.
— Ты бы так к диссертации лучше стремился, как к ресторану, — говорит папа.
Б. внимает: сейчас его кормить будут. Ради этого он способен вытерпеть все, хоть сто нравоучений.
— Тебе когда в институт, сынок? — спрашивает папа, обнимая меня.
Мы переглядываемся с Б.
— В половине второго, па.
— Если ты немного опоздаешь, это не страшно там у тебя?
— Да нет, конечно. Па, вообще сегодня только одна лекция, суббота, и то по диамату, это ж неважно. И к литературе и русскому языку отношения не имеет.
— В науке, сынок, все важно! Но так как батька приехал, разрешаю тебе пропустить, но только один раз, не больше.
— Спасибо, — я целую его любимую щеку.
Брат двусмысленно смотрит на меня.
Мы заходим в зал ресторана, который называется «Зимний сад». На каком он этаже, я даже не успел обратить внимание.
Спрашивают, живем ли мы в гостинице, я показываю ключ от папиного номера, тогда пожалуйста. Официантка приносит нам одно меню, видно, дефицит. Батя разворачивает его и зачитывает вслух. Когда он кончает, оказалось, что выбрал только он, мы не успели. Он передает нам меню, и мы начинаем вместе читать, так как сидим рядом.
— Ребята, — говорит папа, — вы там сначала направо смотрите, где цены, а потом налево, где блюда.
Мы смеемся. Папа себе, как всегда, выбрал колхозный набор: селедочку с картошечкой, пиво, солянку мясную и котлету по-киевски. Мы изощряемся с Б. в выборе того и другого, и батя сразу спешит предупредить нас, что каждый день так не будет.
— Жалко, — искренне огорчается Б.
Мы хотим взять шампанского (по случаю), но отец не может пить его днем, и мы тоже ограничиваемся пивом. (Опять пиво…)
Официантка берет заказ и исчезает.
Как минимум на полчаса, с тоской думаю я. Интересно, приезжала Наталья? Хотя, если она не приехала до двенадцати, она вряд ли приедет позже.
— Ну, как твоя учеба, Саня? Не так, как в прошлом семестре?
— Все в порядке, па. Учусь понемногу.
Б. смотрит куда-то в сторону.
— А ты что скажешь, Боря? Ты старший брат.
— А что я? Он мне не докладывает, вышел из-под контроля. Учится вроде.
— Ты мне по-казенному не отвечай. — (Мы улыбаемся, это коронная папина фраза.) — Он в институте бывает?
— По-моему, бывает, я не проверял.
— Ладно, я сам съезжу, выясню, как он там.
О Господи, что угодно, только не это.
— Ты не против, сынок?
— Что ты, па, конечно, нет.
— Ну, поедем вместе в понедельник.
— В понедельник военная кафедра.
Удивительно, но появляется официантка и ставит закуски, бутылки с пивом на стол.
— Тогда во вторник.
— Па, а ты надолго приехал?
— Все ясно, — он улыбается.
— Не, я просто спрашиваю.
Б. приступает без разговоров к еде, наливая себе полный стакан пива.
— На несколько дней. У меня завтра встреча с институтскими товарищами — тридцатилетие окончания празднуем. Посмотрим, кто чего достиг, кто кем стал. Папа твой, вот, профессором стал, можешь гордиться.
— Я горжусь, па, дай десяточку, — встревает Б.
— Не порть мне аппетит перед едой — сразу, — отвечает отец, улыбаясь одними губами. — Говорят, сынок, — он берет меня за плечи, — со всего курса только трое профессорами стали, и те оба в Москве, а в провинции — никто, я один.
— Пап, ты молодец, — говорю я, — я бы так не смог, я помню, как ты сидел ночами, семь лет, после работы, с одиннадцати ночи до четырех утра, и писал свою докторскую. А утром опять на работу.
— Сынок, мой отец всегда мечтал, чтобы я ученым стал, профессором, и чтобы все уважали меня, сына простого мастера-наладчика на фабрике газированной воды, я это для него сделал, в его память добивался. И ты это должен сделать — для меня. Я помню и понимаю твои мечты стать актером. Но не у всех получается. Я тебе дал шанс поступать, ты его никчемно растратил, не моя вина. Я тебе помог поступить у нас дома в институт, так как знал, тупее других не будешь. Потом перевел тебя в Москву, в лучший педагогический институт. Теперь учись, покажи, что ты можешь. Чтобы твои школьные учителя, когда узнали, сказали: смотри-ка, мы в нем ошибались, а он вон как науку двигает. Договорились, сынок?
— Договорились, папа…
Боря окончил свой салат и принялся за мой.
— Ну, теперь давай покушаем, Саня, а то твой брат обгоняет нас, — и добавил, засмеявшись, — как всегда в этом деле. Вот тоже лоботряс вырос, ничем не интересуется, кроме поесть и поспать. Третий год не могу его заставить сесть за диссертацию.
— Ну, па, — пробурчал Б. с набитым ртом, — дай поесть спокойно. Можно хоть один час без нравоучения, я же не Саша.
— Ты поговори у меня, «педагог», так быстро финансовой поддержки лишу.
Б. умолкает моментально. Папа его воспитывает тоже для меня. Как показательный пример.
— Борь, ты салат не перепутал? А?
— Ой, Санчик, я не заметил. Это твой разве?..
— Да, свой ты съел.
— Ничего, это бывает, — говорит он.
— Пусть наедается от пуза, когда еще отец приедет, да и приеду ли я… Я тебе другой закажу. Закажи себе сам.
— Пап, кончай ты эти похоронные мотивы, вечно: да и приеду ли я, увижу ли я. Ты еще меня переживешь. Выглядишь ты прекрасно.
— Нет, сынок, вас я переживать не хочу, твой дед говорил: плохо, когда отец своих детей переживает. Но как вы людьми станете, увидеть хочу. Я Борю не дубасил, руки не доходили, да и учился он хорошо. А тебя буду за двоих, но человека из тебя сделаю.
— Ты меня обрадовал просто, папа, что за двоих будешь бить. Хватит, и так до десятого класса бил.
— Мало бил, — жалеет он.
— Это точно, — встревает брат.
— Ты хоть не вякай.
— Ты как с братом разговариваешь?
— Сам виноват, так поставил, — говорит ему папа. — Позволяешь так с собой обращаться, а значит, он тебя не слушается; а раз тебя не слушается, значит, ты не можешь контролировать, ходит ли он в институт, как его занятия и учеба там.