Национализм. Массовое сознание и политические конфликты
Мы рассмотрели основные причины и типичные формы проявления политического национализма в условиях глобализации. В связи с этим упоминались конфликты, истоки которых коренились в сфере межэтнических и межнациональных отношений. Мы обращали внимание читателя на то обстоятельство, что именно конфликтогенный потенциал, или «взрывоопасность» новейшего национализма, угрожающего как национальной безопасности многих государств, так и стабильности мировой системы в целом, вызывает серьезную озабоченность и тревогу международной политической общественности. Ведь наиболее значимые, можно сказать — исторически «знаковые», геополитические трансформации в Европе конца XX в., выразившиеся в распаде крупных и устойчивых государственных образований (таких, как СССР и СФРЮ), стали результатом острых макросоциальных конфликтов, спровоцированных приверженцами этнического национализма.
В данной главе мы рассматриваем новейший национализм сквозь призму конфликтологического подхода, т.е. описываем причины возникновения, факторы, механизмы и, по возможности, общую логику развертывания социально-политических конфликтов на этнонациональной основе.
6.1 Межэтнические конфликты: причины возникновения и механизмы развития
Следуя за Сэмюэлем Хантингтоном, многие зарубежные и отечественные политологи считают, что именно этнокультурные факторы и в обозримом будущем будут определять основные «линии конфликтов» не только на локальном или региональном, но и на глобальном уровне.
Так, российский специалист по политической конфликтологии Марина Лебедева отмечает: «Окончание “холодной войны” породило сначала радужные прогнозы о наступлении эры бесконфликтного существования на планете и в этом смысле — даже о конце истории. Казалось, что с исчезновением противостояния двух сверхдержав — СССР и США — канут в Лету и региональные конфликты, не говоря уже об угрозе третьей мировой войны... Однако надеждам на более спокойный мир не суждено было сбыться. Ряд вооруженных конфликтов и войн нашли свое продолжение после окончания “холодной войны”. Индия, Эфиопия, Шри-Ланка, Судан, Руанда, Ближний Восток — это лишь некоторые из них. Не получили своего окончательного разрешения конфликты в странах Запада. Для Великобритании проблемой остается Северная Ирландия, для Испании — баски, для Франции — бретонцы и корсиканцы, для Канады — провинция Квебек... Более того, вспыхнули новые конфликты, причем там, где, как представлялось еще недавно, они невозможны. Это относится прежде всего к странам, образовавшимся на территории Советского Союза, а также к странам Восточной Европы. Вооруженные конфликты в Югославии, Нагорном Карабахе, Молдове, Южной и Северной Осетии, Чечне оказались серьезными проблемами 1990-х годов»[414].
Конфликты, упомянутые в приведенной цитате, имеют межэтнический характер, и, разумеется, подобный список можно существенно расширить. Например, у нас нет никаких оснований считать, что в среднесрочной перспективе будут урегулированы острые, доходящие до вооруженного противоборства — в том числе в формах партизанской борьбы и терроризма, — межэтнические конфликты в Палестине, Ираке, Афганистане, Синьцзян-Уйгурском автономном районе Китая и т.д. При этом в каждом из этих случаев речь идет о наложении на межэтнические противоречия пресловутого «конфликта цивилизаций»...
Но прежде всего следует сформулировать само понятие межэтнического конфликта[415]. Отмечая, что понятие конфликта такого рода зачастую трактуется чрезмерно вольно, известный российский историк, специалист по этнонационалистической проблематике, Альгимантас Празаускас пишет: «В строгом смысле слова межэтнический конфликт — это конфликт между двумя или несколькими этносами или этническими группами, возникающий вследствие того, что их цели, устремления и интересы несовместимы... В конфликтах, обычно называемых межэтническими, принимает непосредственное участие, как правило, относительно незначительная часть одной или нескольких противостоящих групп, в лучшем случае пользующаяся пассивной поддержкой большинства... (Однако. —Авт.) межэтнические столкновения оставляют гораздо более глубокий след, чем социально-классовые баталии и трудовые конфликты. Каждому межэтническому конфликту присущи специфические особенности, исключительно важную роль играет культурная специфика конфликтующих групп и история их взаимоотношений, зафиксированная в виде символов, этнических стереотипов, предубеждений»[416].
Подобная сложность, историко-культурная «пестрота» межэтнических конфликтов крайне затрудняют разработку соответствующей теории. «Уникальность (каждого такого. — Авт.) конфликта, тот факт, что использование новых “переменных” (в числе которых должны фигурировать такие факторы, как коллективная историческая память, политическая культура, тип расселения этнических групп и степень социокультурных различий между ними) во многом усложняет построение универсальных моделей межэтнического конфликта. В немалой степени этому препятствует и политическая ангажированность многих исследователей, склонных рассматривать межэтнические, в особенности этнополитические, конфликты в категориях “прогрессивного” и “реакционного”, добра и зла. Поэтому какой-либо общепринятой теории межэтнических конфликтов в современном обществоведении не существует и нет оснований ожидать, что она может появиться в обозримом будущем»[417].
Тем не менее за последние 10—15 лет в международном научном сообществе получили определенное признание несколько соответствующих концептуальных подходов. В первую очередь к ним относятся теории межэтнических конфликтов, которые разработали американские ученые Дональд Горовитц и Тед Роберт Гэрр. Работа Д. Горовитца «Этнические группы в конфликте» была опубликована в 1985 г., а книга Т.Р. Гэрра «Меньшинства на грани риска. Глобальный взгляд на этнополитические конфликты» — в 1993 г.
6.1.1 Конфликт «отсталых» и «передовых» (Д. Горовитц)
С точки зрения Горовитца, в основе межэтнического соперничества и конфликтов лежат не столько «объективные» факторы, такие, как различающиеся экономические интересы или социально-классовые позиции, сколько факторы «субъективного» характера — ощущение «отсталости», чувства унижения и досады, возникающие у представителей одного этноса при сравнении с представителями другого, страх ассимиляции или «культурного поглощения» другим этносом и т.п.[418]
Речь, разумеется, не идет о полном отрицании влияния экономических факторов на межэтническое соперничество[419]. Тем не менее американский исследователь убедительно демонстрирует их подчиненность факторам другого — социально-психологического — уровня: «Если мы сконцентрируем внимание на поведении этнических групп, а не специфических слоев, то окажется, что очень сложно увязать конфликт с экономическими интересами. Напротив, со всей очевидностью обнаруживается готовность этнических групп пожертвовать экономическими интересами ради иных выгод. Например, сепаратисты в самых различных регионах готовы мириться с экономическими потерями ради достижения независимости. Они с готовностью поддержали бы франкоканадского сепаратиста, сказавшего: “Англоязычная Канада мирится с более низким уровнем жизни, чтобы остаться независимой от США. Почему же они отрицают наше право на такую же гордость?”»[420].
Именно подобная «гордость», или, если выражаться точнее, специфическое чувство достоинства, присущее членам каждой этнической группы и формирующееся в процессе взаимного межэтнического сравнения, и имеет ключевое значение в возникновении соответствующих конфликтов.
Вот как об этом пишет Дональд Горовитц: «Этнические различия, породившие бесчисленные конфликты в странах Африки, Азии и Карибского бассейна, связаны с делением групп на “отсталые” и “передовые”. Причисление себя к “передовым” (далее я буду опускать кавычки, хотя и не поддерживаю данный ярлык) происходит по многим причинам. Группа может быть передовой по уровню образования, диспропорционально высокой доле среди государственных служащих, лиц свободных профессий и наиболее обеспеченной части населения. Группа может быть отсталой, если она сосредоточена преимущественно в сельской местности, занята в основном в натуральном, а не рыночном хозяйстве, бедна и необразованна. Это противопоставление проявляется во многих формах и часто обозначается терминами традиционный и современный. В целом передовое ассоциируется с такими качествами, как заинтересованность в образовании и новых возможностях, связь с современным сектором, в то время как отсталость — с предрассудками в отношении новых возможностей и определенной отчужденностью от современного сектора экономики. Это противопоставление играет огромную роль в отношениях между группами, поскольку имеет центральное значение для концепции группового достоинства»[421].
Таким образом, взаимное противопоставление «отсталых» и «передовых» этнических групп и является основной причиной, порождающей между ними конфликты. «Осознание того факта, что этнические чужаки лучше освоили новшества, связанные с колониальным правлением, для некоторых групп еще более обострило восприятие их подчиненного и унизительного положения. Похоже, что это добавило им решимости сохранить свой статус или власть (насколько она была доступна) и во многих отношениях определило их поведение. Многочисленные факты подтверждают, что отсталые группы чаще выступают инициаторами этнического насилия, а более развитые — их жертвами... Ощущение отсталости в конечном счете интерпретируется однозначно: “нас лишают права распоряжаться собственной судьбой”. В то же время нелестное сравнение с более развитой группой побуждает их использовать политическую систему для утверждения собственного достоинства... (В конечном счете. — Авт.) быть отсталым означает прежде всего быть (и, что еще важнее, ощущать себя. — Авт.) слабее передовых групп»[422].
Разумеется, «передовые» группы платят «отсталым» соответствующими чувствами — недоверием, насмешками, презрением и страхом, — и стремятся, по мере возможностей, удержать их в подчиненном и безопасном для себя состоянии.
Другими словами, по мере нарастания между этническими группами социокультурной дистанции в сознании каждой из них формируется негативный образ этнического оппонента. При этом подобные взаимные образы «передовых» и «отсталых» включают в себя достаточно устойчивый набор стереотипов[423]. Подобные стереотипизированные представления этносов друг о друге Дональд Горовитц суммировал следующим образом[424].
«Отсталые» в представлении «передовых: бедные; ленивые; традиционные; трайбалистские[425]; неумелые; невежественные; праздные; вялые; легкомысленные; феодальные; вежливые; послушные; неумные; неинициативные; гордые; зависимые; расточительные.
«Передовые» в представлении «отсталых»: предприимчивые; агрессивные; безжалостные; жадные; трудолюбивые; хитрые; преуспевающие; высокомерные; умные; энергичные; находчивые; серьезные; клановые; непотичные[426]; прогрессивные; сильные; бережливые; пробивные; умелые; амбициозные; грубые; скряги.
Следствием закрепления в сознании этнических групп подобных негативных стереотипов становится дальнейший рост взаимного недоверия и подозрительности. При этом чувства страха и враждебности у «отсталых» этносов по отношению к «передовым» проявляются обычно в гораздо более острой форме. Больший «накал» негативных эмоций «отсталых» этносов по сравнению с соответствующими эмоциями «передовых» имеет под собой и определенные рациональные основания. Действительно, «передовые» этносы по определению обладают большими возможностями — техническими, экономическими, интеллектуальными, административными и т.д. — для защиты собственных интересов и реализации своих целей. Следовательно, в рамках межэтнического конфликта «отсталый» этнос оказывается более уязвимой стороной.
С этим связано и то обстоятельство, что в восприятии «отсталых» групп исход межэтнического соперничества для них самих (если, разумеется, не будут предприняты экстраординарные политические действия) выглядит, как правило, достаточно печально. «Будущее для отсталых групп представляется (им самим. — Авт.) неопределенным из-за опасности со стороны других групп. Прежде всего это страх оказаться в подчиненном положении и превратиться в “дровосеков” или “землепашцев”. Предполагается, что главные намерения чужаков — подчинить страну и отсталую группу. Поэтому каждый конкретный вопрос приобретает жизненно важное значение. Типичным становится довод, что отказ удовлетворить любое политическое требование приведет к исчезновению группы. При этом выживание отнюдь не воспринимается как метафора. Поразительно, как много отсталых групп боятся исчезновения, указывая при этом на судьбу американских индейцев»[427].
Подчеркивая силу и живучесть подобных представлений, Горовитц отмечает, что подобные опасения депопуляции и ассимиляции со стороны «отсталых» этносов или их «страх перед исчезновением» имеют под собой четыре важнейших основания.
Во-первых, взаимное сосуществование на одной территории нескольких этнических групп непременно порождает дискомфорт и неопределенность. Подобная ситуация усугубляется, если отношения между этносами не носят характера устоявшейся, т.е. исторически сложившейся, закрепившейся и ставшей традиционной иерархии.
Во-вторых, необходимо принимать во внимание и такие ситуации, когда страх одного этноса по отношению к другому представляет собой вполне оправданную психологическую реакцию. «Страх исчезновения и поглощения можно определить как синдром тревожности в тех случаях, когда он представляет собой адекватную реакцию на очевидную либо ожидаемую опасность. (Однако. —Авт.) тревожность искажает восприятие и усиливает реакцию даже на незначительные угрозы»[428].
В-третьих, страх и тревожность находятся в тесной связи с групповым чувством самоуважения: «Преувеличение опасности также выполняет важную функцию: поскольку синдром преследования несовместим с самоуважением, индивид, враждебно настроенный к другим группам, нередко выдумывает существование заговора, угрожающего его благополучию. Страх исчезновения представляет собой очень серьезную угрозу и с готовностью усваивается как мотивация враждебности»[429].
В-четвертых, в условиях дискомфортной ситуации сосуществования обвинение одним этносом другого во враждебных намерениях может быть просто выражением скрытого, возможно даже бессознательного, желания «жертвы» расправиться с самим этим «агрессором». Как пишет Горовитц: «Есть основания читать, что страх исчезновения — это на самом деле проекция, т.е. психологический механизм, посредством которого предосудительные побуждения индивида переносятся им на других, часто как раз на объекты этих побуждений. Если возникла (тайная. — Авт.) мысль, что “мы хотим победить или уничтожить их”, то она может быть выражена как “они хотят победить или уничтожить нас”. В данном случае перед нами так называемая прямая проекция»[430].
Именно с последним из оснований «страха перед исчезновением», выделенных Горовитцем, можно связать то эмпирически фиксируемое обстоятельство, что большинство конфликтов на этнической почве были развязаны представителями именно периферийных, «отсталых» этнических групп. Исследователями «неоднократно отмечалось, что зачинщиками насилия чаще всего выступают более отсталые группы, а его объектом — более развитые. (В этом случае — Лет.) крайние проявления враждебности как бы оправданы тем, что объект агрессии создает серьезную угрозу для группы»[431].
Наконец, свою точку зрения на причины возникновения межэтнических конфликтов американский ученый резюмировал следующим образом: «Сказанное помогает объяснить поведение масс в конфликтных ситуациях. В большинстве случаев инициаторы насилия озабочены невыгодным межгрупповым сравнением и охвачены синдромом тревожности. Сомнения в собственном достоинстве и стремление восстановить его как важнейшую часть групповой идентичности в большей степени, чем узкие групповые интересы, побуждают людей к насилию и непропорционально обостренной реакции на существующие угрозы. Дихотомия “развитый — отсталый” — не единственная причина конфликтогенных сравнений, но она явно наиболее значимая и распространенная. Без нее этнический конфликт играл бы далеко не такую важную роль в современном мире»[432].
Таким образом, согласно концепции Дональда Горовитца, непосредственные причины развертывания межэтнических конфликтов лежат в сфере специфических социально-психологических феноменов: коллективных (зачастую «зеркальных») стереотипов, негативных самооценок и агрессивных реакций. Однако сами подобные субъективные феномены возникают в ходе социокультурного расхождения или «размежевания» этносов по уровню развития, происходящего в ходе модернизации и имеющего вполне объективный характер.
6.1.2 Механизмы этнической мобилизации (Т.Р. Гэрр)
Соглашаясь в целом с правомерностью подобного подхода, другой известный исследователь межэтнических конфликтов, в течение ряда лет возглавлявший специальный проект по изучению этнических «групп риска», Тед Роберт Гэрр считает необходимым дополнить его анализом активной роли этнических лидеров, мобилизующих ресурсы группы в ответ на появляющиеся политические возможности.
Определяя суть своей позиции, Гэрр пишет так: «Этнополитическая активность мотивируется глубинным недовольством народа его коллективным статусом в сочетании с конъюнктурно определяемыми политическими интересами, которые интерпретируются лидерами группы и политическими предпринимателями... Из нашего исследования политически активных этнических и общинных групп очевидно, что их мобилизация и цели основаны на взаимодействии обеих групп факторов. Жалобы относительно неравного обращения и осознание групповой идентичности создают необходимую базу для мобилизации и определяют характер требований, выдвигаемых лидерами группы. Если недовольство и идентичность выражены слабо, вероятность мобилизации группы в ответ на внешнюю угрозу или открывшиеся возможности (для любых политических предпринимателей) невелика. И напротив, совпадение общего недовольства, четко выраженной идентичности и осознания общих интересов, как, например, среди черных в современной Южной Африке или шиитов и курдов в Ираке, обеспечивает высококачественный горючий материал, который подпитывает стихийные действия при любом ослаблении внешнего контроля. Это сочетание порождает мощные политические движения и затяжные конфликты, если политическим лидерам, убедительно выражающим недовольство и устремления меньшинства, представляется возможность организации движения»[433].
Однако Гэрр, в отличие от Горовитца, больше внимания уделяет не психологическим проявлениям «коллективной ущемленности», а объективным факторам, обусловливающим подобное самоощущение этноса. «Степень коллективной ущемленности группы по сравнению с другими является главным источником ее недовольства и причиной осознания общей заинтересованности в коллективном действии. Коллективная “ущемленность” означает неравенство по уровню благосостояния или политическому влиянию. Она включает политическое и экономическое неравенство, групповую дискриминацию, демографический и экологический стресс... Общий вывод состоит в том, что устойчивое недовольство группы зависит от степени ущемленности, а острота недовольства, в свою очередь, влияет на способность группы к политической мобилизации»[434].
Фактором, тесно связанным со степенью объективной «ущемленности» группы, и также влияющим на политическую мобилизацию этноса, является степень групповой идентичности. Ведь именно преобладание этнической идентичности над более узкими формами лояльности — клановыми, классовыми и т.п. — и создает возможность для эффективного вовлечения этноса как целого в политическое действие.
Отмечая, что значимость этнической идентичности может сильно различаться не только для разных групп, но и для одной и той же группы в разные периоды времени, американский исследователь выделяет следующие обстоятельства, способствующие повышению статуса подобной идентичности в групповом сознании: 1) существенное неравноправие, ущербность положения данной этнической группы по сравнению с другими; 2) наличие глубинных (например, цивилизационных) различий между культурами данной группы и групп, с которыми она непосредственно взаимодействует; 3) затяжной и острый, в особенности насильственный, характер конфликта, в который вовлечена данная этническая группа.
Гэрр пишет: «Общее предположение заключается в том, что недовольство группы и ее потенциал к мобилизации в значительной степени зависят от того, насколько сильно выражена идентичность группы. Сила идентичности, в свою очередь, зависит от ущемленности группы, культурных различий и интенсивности прошлых и текущих конфликтов с другими группами и с государством. Таким образом, обратная связь между идентичностью и групповым протестом (или восстанием) представляет собой один из существенных механизмов, определяющих затяжной характер межобщинных конфликтов»[435].
Помимо «ущемленности» и степени идентичности на возможности этнической мобилизации серьезное воздействие оказывает и степень групповой сплоченности. Она является мерой развития или «плотности» сети коммуникаций и взаимодействий, охватывающей всех членов группы. Поэтому, чем больше индивидов, принадлежащих к группе, вовлечено в регулярное и интенсивное социальное, культурное, экономическое и политическое взаимодействие, тем выше общая степень сплоченности этнической группы.
При этом Гэрр отмечает: «Степень сплоченности производна от прошлой и нынешней социальной, политической и экономической организации группы. Она выше в группах, сосредоточенных в одном регионе (например, курдов), чем среди дисперсных (например, китайцев в Малайзии). Относительно сплочены группы, сохранившие традиционную структуру власти, либо имеющие полуавтономные региональные правительства. Прочную сеть для создания основы политической мобилизации могут обеспечить религиозные движения, такие, как “черные церкви” в США в период движения за гражданские права (чернокожих. — Лет.) в 1950-е гг. Ту же роль способны сыграть экономические ассоциации: например, профсоюзы были главной движущей силой политического движения плантационных рабочих — индийских тамилов в Шри-Ланке. Но чаще всего инструментами общинного политического действия являются современные политические движения и партии, хотя они редко объединяют большинство членов группы. В целом можно предполагать, что потенциал политической мобилизации народа варьирует в зависимости от масштабов и интенсивности сохранившихся организационных сетей»[436].
Кроме того, при анализе механизма этнической мобилизации нельзя сбрасывать со счета и такой фактор, как вмешательство со стороны внешних сил. Оказывая моральную, политическую и материальную поддержку этнической группе, сочувствующие или заинтересованные в развертывании соответствующего конфликта иностранцы могут существенно повлиять на степень сплоченности группы и, таким образом, способствовать ее политической мобилизации. «Организации по защите прав коренного населения, такие, как Движение американских индейцев (в 1970-е гг.) и Всемирный Совет коренных народов (в 1980-е гг.), содействовали возникновению многочисленных движений коренных народов. Организация освобождения Палестины непосредственно организовывала и поддерживала оппозиционную деятельность палестинцев в Иордании, Ливане и на оккупированных территориях Израиля. Курдские мятежники в Ираке в разное время получали дипломатическую и материальную поддержку со стороны шаха Ирана, иранского революционного режима, Израиля и США (1972— 1975 гг. и с 1991 г.). Различные формы внешней помощи способствуют повышению сплоченности группы и прямо содействуют ее мобилизации»[437].
Итак, согласно концепции Т.Р. Гэрра, на уровень политической мобилизации этноса, т.е. готовности его представителей к коллективному и организованному политическому действию (возможно, даже вооруженной борьбе), решающее влияние оказывают четыре взаимосвязанных фактора: 1) объективная «ущемленность» позиций данной группы по сравнению с другими; 2) выраженная этническая идентичность или высокая психологическая значимость для членов группы своей этнической принадлежности; 3) достаточный уровень сплоченности или групповой интеграции; 4) наличие заинтересованных внешних сил, способных оказать группе определенную поддержку.
При возникновении благоприятствующей социально-политической конъюнктуры подобный мобилизационный потенциал может быть использован теми или иными политическими структурами и лидерами для достижения этнонационалистических целей.
При этом выявить некий универсальный механизм развертывания межэтнических конфликтов, с точки зрения американского автора, не представляется возможным. В каждом случае речь скорее должна идти об уникальной комбинации мобилизующих факторов и ситуационных возможностей. «Процессы трансформации недовольства и мобилизационного потенциала в открытый протест и мятеж, — подчеркивает Гэрр, — слишком сложны и контекстуальны, чтобы их можно было свести к общему знаменателю. Некоторые представляют собой ответную реакцию, как, например, бунты (чернокожих. —Авт.) в Лос-Анджелесе в 1965 и 1992 гг., которые в обоих случаях были прямо или косвенно вызваны применением силы полицией против индивидов, сопротивлявшихся аресту. Но большинство этнополитических конфликтов, включая все затяжные кампании протеста и восстания, являются следствием стратегических оценок и тактических решений лидеров и активистов общинных групп»[438].
Таким образом, межэтнический конфликт в интерпретации Теда Роберта Гэрра предстает как процесс сложного взаимодействия множества «внутренних» и «внешних» факторов (хотя и поддающихся некоторой типизации), носящих как объективный, так и субъективный характер. При этом в разных ситуациях определяющая роль в возникновении и развитии конфликта может принадлежать различным факторам[439].
6.1.3 Концепция этнополитики К. Оффе
Рассмотрим одну из самых известных концепций, претендующих на интегральное освещение этнополитических конфликтов на посткоммунистическом пространстве. Ее автор — немецкий ученый, профессор социологии Гумбольдтского университета (Берлин) Клаус Оффе. По словам Л. Ионина, концепция этого исследователя наиболее полно выражает взгляд на этнополитику, характерный для западной литературы[440].
На русском языке работа Оффе «Этнополитика в восточноевропейском переходном процессе» была опубликована в 1996 г.[441] и сразу же стала предметом активного научного обсуждения.
Говоря о причинах, побудивших его обратиться к исследованию проблем этнополитики, Оффе писал о той обеспокоенности, которую у общественности стран Запада и особенно у либеральной интеллигенции вызывает резкий подъем значимости националистической и этнической политики, а также вспышка этнических конфликтов в посткоммунистической Восточной Европе и бывшем СССР.
Однако эта общая или «морализаторская» обеспокоенность в большинстве случаев не сопровождается серьезным анализом причин и механизмов эскалации национальных чувств и вытекающей из нее межэтнической напряженности.
В связи с этим невозможно ответить на вопрос «Почему возникает этнополитика?» и разработать эффективные средства предотвращения ее деструктивных проявлений. Соглашаясь с тем, что этнополитика является опасной социальной «болезнью», немецкий ученый попытался дать ей развернутое определение, рассмотреть ее с системных позиций и предложить против нее ряд «лекарственных» средств.
Этнополитика определяется Клаусом Оффе следующим образом: «Под “этнизацией” политий и политики я подразумеваю набор взаимосвязанных стратегий индивидуальных и коллективных (общественных, равно как и политических) акторов, заключенных в каркас соответствующих когнитивных и ценностных установок. Согласно этим установкам этническая идентичность является изначальной и надличностной структурой, образуемой совокупностью высоко оцениваемых качеств, сформировавшихся в ходе длительной совместной истории. Эти качества приобретаются с рождением, а также в процессе первичной социализации и недоступны, даже непостижимы для тех, кто с ними не родился»[442].
Из установки такого рода вытекает ряд политических действий и стратегий:
территориальные границы делимитируются таким образом, чтобы добиться максимальной этнической однородности;
проводится политика дифференциации прав и привилегий в соответствии с этнической принадлежностью граждан;
создаются объединения, равно как и политические партии, целью которых является улучшение благосостояния этнического сообщества за счет тех внешних или внутренних групп, сочтенных не принадлежащими к данному сообществу; при этом предлагаются и отстаиваются (или вызывают противодействие) соответствующие политические мероприятия;
этнические (и часто сопутствующие им религиозные, культурные и языковые) проблемы ставятся выше проблем взаимоотношений классов и классовой политики вообще.
Основой всех подобных действий является «редукционистское» предположение, что различия, обусловленные этнической самоидентификацией, прочнее, последовательнее и в чем-то даже благороднее, нежели любые другие различия между людьми. В квазирелигиозной манере этническая идентичность рассматривается как предельное выражение значимости человека, источник его прав и обязанностей. Во всех такого рода стратегиях этничность выступает в качестве фактора, определяющего линию основного общественного раскола, и используется для создания символического образа, применяемого в целях политической мобилизации и коллективного действия.
К. Оффе обращает внимание на неадекватность иррационалистической интерпретации проблемы этнической конфликтности (как «взрыва архаического бессознательного» и т.п.). В конкретных социально-экономических и политических условиях посткоммунистических государств, показывает Оффе, этнополитика может часто восприниматься как вполне рациональная и эффективная стратегия достижения групповых целей.
Рациональность означает выбор направления деятельности в соответствии с планируемыми (предполагаемыми и желаемыми) следствиями такого действия. При этом не имеет значения, какими были бы те основания, на которых данный выбор делается, — недальновидными, частными и нереалистичными.
Отталкиваясь от такого «узкого» определения рациональности, немецкий исследователь полагает, что в подавляющем большинстве случаев этническая политика выбирается по экономическим, политическим, «конститутивным» или военным рациональным соображениям.
Экономическая рациональность превалирует, когда акторы ожидают, что упор на этнические различия и отождествления поможет им обрести или сохранить экономические ресурсы.
Политическая рациональность проявляется в тех случаях, когда элиты удерживают (или контрэлиты завоевывают) властные позиции, проводя политическую мобилизацию по этническим разделительным линиям, или оправдывают свое правление на языке национальных устремлений.
«Конститутивная» рациональность заложена в основу этнополитики, когда от нее ожидают, что через установление границ — неоспоримый критерий включения и исключения тех или иных этнических групп — она позволит укрепить фундамент, на котором строится единое в политическом отношении сообщество.
Военная рациональность может потребовать обращения к этнополитике в случае, когда в будущем ожидается вооруженный конфликт, или в целях укрепления военной мощи государства в уже разгоревшемся конфликте.
Разумеется, говоря о рациональных или неаутентичных корнях этнополитики, К. Оффе не отрицает того, что этнические и национальные общности представляют для своих членов определенную самостоятельную ценность. Однако он подчеркивает: происходящие в посткоммунистическом мире этнические конфликты недвусмысленно демонстрируют, что при всем эмоционально-психологическом удовлетворении, которое, возможно, этнополитика доставляет практикующим ее этническим группам; ее главным источником являются рациональные и прагматические — т.е. неаутентичные по определению — расчеты и проекты соответствующих элит.
При этом этнополитика неизбежно несет с собой целый ряд весьма серьезных опасностей.
Главная опасность этнополитики заключается в том, что во много раз усиливается угроза гражданской или межнациональной войны[443]. Возникающую в связи с этим проблему К. Оффе формулирует так: «Происходящая на наших глазах этнизация политики представляется столь же неизбежной реакцией рациональных стратегических акторов посткоммунистических обществ, сколь опасна она в долговременной перспективе и с точки зрения ее совокупных последствий. Но если она способна повлечь за собой поистине катастрофические эффекты, почему акторы все же считают разумным проводить политику этнизации?»[444].
Для объяснения этого Клаус Оффе предлагает систему из взаимосвязанных и частично перекрывающихся факторов:
1) преодоление старого режима;
2) экономическая потребность в границах;
3) слабость государства;
4) внутренние меньшинства как внешние меньшинства соседних государств;
5) «ожидания питаются воспоминаниями»;
6) этничность как коллективное средство;
7) этничность как средство, используемое статусными группами;
8) отсутствие системы межличностных связей и организаций;
9) отсутствие равновесия;
10) национализм как источник сплоченности.
Преодоление старого режима подразумевает, что представители политической элиты посткоммунистических обществ испытывают острую потребность отмежеваться от старого режима, особенно если их подозревают в том, что они ранее были его сторонниками. Участие в этнических и националистических политических инициативах помогает человеку дистанцироваться от прежнего режима, поскольку этничность дает человеку «чистую» идентичность, на которую не влияют ни его положение при старом режиме, ни его прежняя партийная принадлежность. Чем сильнее и обоснованнее подозрения в соучастии, тем сильнее давление и соблазн прибегнуть к подобному выходу. Это во-первых.
Во-вторых, коммунизм создавал и навязывал искусственные наднациональные узы. Абсолютно естественно, что крах коммунизма повлек за собой артикуляцию стремлений восстановить и снова обрести национальное прошлое, вновь найти национальную идентичность.
При этом выбор больших групп населения в пользу именно национализма, а не либерализма, объясняется тем, что предложения сторонников либеральной модернизации зачастую представляются избирателям неясными и двусмысленными и не могут реально мотивировать общество, где принятие либеральных ценностей (помимо прочего) в обозримой перспективе не влечет за собой экономического процветания и обретения безопасности. Более того, по мере «вхождения в Европу» экономические издержки этого процесса становятся все более ощутимыми.
«Похоже, что мы сталкиваемся здесь с игрой (обращенной к прошлому культурной) “гордости” против (ориентирующейся на будущее экономической) “надежды”. Учитывая, что в рассматриваемых обществах отсутствуют общие принципы организации политического пространства, которые могли бы служить связующим звеном между противостоящими силами, и нет никаких весомых оснований для экономической надежды, страстная потребность в гордости неизбежно возьмет верх... “Золотое прошлое” дает уверенность (даже если такая уверенность не более чем тщательно сфабрикованный миф), тогда как будущее — нет»[445].
Экономическая потребность в границах объяснялась тем, что связанный с переходом к рынку трансформационный кризис сделал жизненно важным правилом «сохранять и защищать то, чем обладаем». Поскольку надежд на быстрое улучшение экономической ситуации не было и в ближайшем будущем выгоды от деятельности, основанной на сотрудничестве и разделении труда, не ожидались, то получение общей для всех экономической «награды» связывалось с защитой уже имеющегося, а не с производством.
«Сохранение и защита имеющегося позволяет предотвратить две напасти: с одной стороны, утечку вовне ценных и особо редких ресурсов (таких, как денежные ресурсы, товары, инвестиции, рабочие места), которыми “мы” не хотим делиться, а с другой — приток вовнутрь проблем (таких, как инфляция, обременение военно-промышленным комплексом, административный хаос, добавочное население за счет иммигрантов, беженцев, чужестранных элементов, способных поставить под угрозу языковое и культурное единство нации)»[446].
Кроме того, принятие негативных установок относительно других этнических групп и объявление их виновными в нынешних экономических неурядицах могут принести нечто вроде психологического утешения и облегчения, которые помогают людям переносить нужду и экономическую неопределенность.
Слабость государства тесно связана с предыдущим тезисом. Описанная выше потребность в четких границах могла бы быть реализована, если бы имелось сильное государство, способное установить жесткие внутренние и внешние правила распределения.
Но поскольку народы стран Восточной Европы и бывшего СССР повсеместно и вполне обоснованно ощущают, что их государства не в состоянии навязать такого рода правила, вполне рационально выглядит обращение к «исконной» модели отделения «своих» от «чужих».
Крушение реальной государственной монополии на применение насилия повсеместно лишает меньшинства возможности рассчитывать на заступничество государства, оставляя их беззащитными перед лицом различных форм насилия и дискриминации и побуждая к эскалации собственной этнической идентичности.
Другими словами, слабое государство дискредитирует себя в качестве объекта идентификации. И тем «целым», частью которого люди начинают ощущать себя, все чаще становится уже не государство, а нация или этническая группа.
Таким образом, этничность находится в обратной зависимости от конституированности государства.
Внутренние меньшинства как внешние меньшинства соседних государств. Внутренние меньшинства многих восточноевропейских государств одновременно являются (и рассматриваются в качестве таковых) внешними меньшинствами для соседних государств, которые, в свою очередь, предстают в роли государств-покровителей данных меньшинств.
Поскольку режим Варшавского договора, обеспечивавший поддержание мира в регионе, был аннулирован, у каждого государства, на территории которого проживало какое-либо этническое меньшинство, в 1990-х гг. были основания опасаться, что смежное государство-покровитель данного меньшинства придет на его «защиту», а это могло обернуться аннексией населяемой им территории. Опасения, что такое может произойти, нередко служили оправданием этнической эксклюзии и превентивных репрессий против «пятых колонн» потенциально враждебных соседних государств.
В целях защиты от дискриминации и враждебных действий меньшинства действительно могут искать помощи у государств-покровителей, что, конечно, тут же интерпретируется большинством как неоспоримое доказательство обоснованности их изначальных подозрений.
Наконец, когда межэтническое противостояние приводит к разделу государства или сецессии, возможна цепная реакция, начало следующего раунда отделений или по меньшей мере выдвижений требований автономии.
«Ожидания питаются воспоминаниями». Этот тезис подразумевает следующее: посткоммунистические страны заново открывают и переписывают свои национальные истории, в том числе и истории гражданских и межгосударственных войн, которые вплоть до последнего времени по большей части скрывались и искажались.
Однако подобное «повторное обретение истории» служит не только прославлению той нации, которую предстоит воссоздать, но и способствует возрождению былых межэтнических напряженностей.
«По обеим сторонам разделяющей этносы линии (а) в очередной раз вспоминают о том, что “они” (к примеру, хорваты) “нам” (сербам) сделали, в результате (б) заново всплывают в памяти проявления взаимной враждебности и жестокости, и (в) каждая из сторон знает, что другая сторона помнит об инцидентах, происходивших в прошлом»[447].
В этих «когнитивных» условиях, когда у каждой из сторон появляется своя собственная «история», из которой извлекаются соответствующие «уроки», этнические группы, подвергавшиеся в прошлом притеснению, могут почувствовать себя вправе взять реванш или по крайней мере добиться гарантий того, что подобное притеснение больше не повторится; а бывшие притеснители, в свою очередь, могут прибегнуть (и на деле часто прибегают) к превентивным репрессиям, дабы избежать мести со стороны своих бывших жертв. ?
Этничность как коллективное средство означает, что этно- и региональная политика может использоваться отдельными экономически слаборазвитыми меньшинствами в качестве мощного инструмента для получения концессий и субсидий со стороны центра.
Средством ведения такого «торга» являются угрозы отказа от сотрудничества, конечной сецессии и/или территориального объединения со смежным государством-покровителем. Особенно эффективными они оказываются тогда, когда реализация хотя бы одной из данных угроз влечет за собой утрату для центра какого-то жизненно важного сырья или контроля над военными источниками силы, как это было в государствах, возникших на территории бывшего СССР.
«Это — торг на основе шантажа, при котором одна из сторон предлагает в качестве меновой стоимости свою возможность создать препятствия другой стороне или “ценность в виде неприятности”: “Я могу заставить “тебя” сделать что-то нужное мне в обмен на согласие не предпринимать против тебя определенного рода враждебных действий”. Здесь мы сталкиваемся с “извращенным” типом обмена, когда действие выторговывается в обмен на бездействие, а угрозы маскируются под предостережения»[448].
Аналогичным образом этничность может использоваться в качестве средства и богатыми меньшинствами, не желающими делиться тем, что они имеют, со своими менее удачливыми соседями по государству.
Наконец, в качестве стратегического средства могут быть использованы и внешние меньшинства, располагающие собственностью и другими материальными ресурсами для «национальной экономической реконструкции».
Этничность как средство, используемое статусными группами, представляет собой еще один пример «неаутентичного» использования этничности. От нее выигрывает прежде всего сам политический класс.
«Этнизация может служить средством реализации стремления политиков быть “большой рыбой в маленьком пруду”. Этот факт иногда осознается и самими избирателями. Как было показано в одном из исследований, 61 % чехов и почти 65 % словаков “сомневались в искренности мотивов своих политических лидеров и подозревали, что те используют проблему национализма в личных целях”»[449].
Агрессивная защита прав этнического меньшинства может одновременно выполнять роль средства продвижения интересов профессиональной, интеллектуальной и культурной элит этого меньшинства («этнических предпринимателей»). Если меньшинству предоставлено право иметь собственные судебные и административные органы, региональный парламент, средства массовой информации, школы, университеты и театры, действующие на языке данной этнической группы, носители этого языка обретают эксклюзивный независимый рынок труда, где для них открыты должности журналистов, судей, учителей и т.д.
В то же время положение, которое занимают главные претенденты на заполнение подобного рода сегментов рынка труда, позволяет им защищать и стимулировать этнополитику, добиваясь тем самым реализации своих собственных интересов. В бывшем СССР, как и в других восточноевропейских странах, местная интеллигенция, этнические номенклатуры и средние классы были теми группами, которые проявляли наибольшую склонность использовать национализм в качестве средства конкуренции с другими этническими группами за экономические и политические привилегии.
Отсутствие системы межличностных связей и организаций. Посткоммунистические общества — общества глубоко атомизированные. За десятилетия своего существования коммунистические режимы разрушили все институты независимой социальной инициативы и заменили их подвластными государству органами авторитарной мобилизации, которые с падением этих режимов начали распадаться.
«В итоге в сознании людей не осталось когнитивных, идеологических или организационных моделей, которые бы помогали им определять свое место в социальном космосе и направляли бы их при решении вопросов о том, кому доверять и с кем сотрудничать»[450].
Подобная ситуация растущей социальной дезинтеграции востребует национализм как главное средство индивидуальной психологической защиты, создающее «естественные» узы, которые объединяют членов распадающегося общества в значимые группы. В противном случае общество оказалось бы в состоянии полной атомизации.
«Полнейшее отсутствие воображаемых, равно как и институциализированных коллективных объединений, таких, как классы, статусные группы, профессиональные и секториальные ассоциации, религиозные группы и т.п., придает этническому принципу деления общества особо важную роль. При столь полном отсутствии системы межличностных связей и организаций этничность и национальная принадлежность представляются людям теми единственными типами общности, которые способны дать направление коллективному действию, тогда как новосозданные политические партии, профсоюзы, деловые, профессиональные и иные объединения часто наталкиваются на презрительное, циничное и безразличное отношение как отдельных избирателей, так и целых их групп»[451].
Тезис отсутствие равновесия фиксирует следующее обстоятельство: как это ни парадоксально, рациональное соображение о том, что справедливое и устойчивое разрешение этнического конфликта невозможно в принципе, не только не сдерживает, но, напротив, стимулирует политику этнизации и шовинизма.
«Этнические группы, населяющие Восточную Европу, полностью отдают себе отчет в том, что наступил решающий момент, когда начинается новая игра, в ходе которой произойдет распределение “изначального вклада” в виде территориальных и правовых ресурсов, что определит будущие относительные позиции задействованных акторов. Оба эти фактора — отсутствие устойчивого равновесия и острота стоящих на повестке дня проблем — способны воспламенить этнические и шовинистические чувства и спровоцировать группы на нанесение односторонних превентивных ударов»[452].
Другими словами, сложность достижения компромисса в этнических конфликтах отнюдь не обязательно объясняется тем психологическим фактом, что индивиды и группы придают огромное значение вопросам идентичности и потому не склонны идти здесь ни на какие компромиссы.
Если минимум того, что требует одна сторона, превосходит тот максимум уступок, на которые готова пойти другая, компромисс невозможен по определению. Положение еще сложнее, если одна из сторон полагает, что уступки, на которые она пойдет по отношению к другой, будут использованы той в качестве более удобной отправной точки для выдвижения новых требований и получения новых уступок в будущем.
Убежденность (и зачастую небезосновательная) в справедливости такого рода подозрений придает некое подобие легитимности категорическому отказу от каких-либо компромиссов.
Национализм как источник сплоченности. Национализм и этнополитика могут быть запущены в действие вследствие рационального предположения элит о том, что они способны сыграть роль морального и политического средства преодоления наиболее тяжелых и крайне неравномерно распределяемых сложностей, связанных с процессом рыночной трансформации экономики.
«Ощущение исконных, почти семейных уз, дух жертвенности и сплоченности, которые могут быть индуцированы путем апелляции к общей судьбе нации или этнической группы, в состоянии стимулировать столь необходимые в переходном процессе способность терпеть лишения (в частности, идти на ограничение заработной платы), взаимопомощь и терпеливость»[453].
Поскольку социалистический вариант «государства всеобщего благосостояния» был разрушен, а какой-либо замены ему в большинстве стран Восточной Европы и бывшего СССР пока не создано, апелляция к этнической солидарности может оказаться действенным средством, позволяющим склонить относительно благополучную часть общества поделиться своими ресурсами с теми, кто оказался в нужде.
При этом следует отметить, что «и в западных странах наблюдается поразительная корреляция между степенью поддержки политики социальных расходов и их уровнем, с одной стороны, и степенью этнической гомогенности соответствующих обществ, с другой (как, в частности, показывает сравнение Швеции и Соединенных Штатов)»[454].
Иначе говоря, тезис о «национализме как источнике сплоченности», помогающей преодолеть резкую социально-экономическую дифференциацию (возникающую в результате ускоренных рыночных реформ), также имеет под собой определенные прагматические основания.
С точки зрения Клауса Оффе, приведенные десять взаимосвязанных тезисов складываются на практике в ту или иную ситуативную комбинацию и образуют «рациональный» или «неаутентичный» фундамент этнополитики.
Как же следует оценивать негативные последствия, которые практически неизбежно возникают в ходе осуществления этнополитики? Разумеется, с точки зрения этнических элит, практикующих ту или иную форму этнополитики, эти издержки оправданны. Однако с гуманистической позиции они по большей части деструктивны, нежелательны и крайне опасны.
Поэтому, помимо системного рассмотрения причин возникновения этнополитики немецкий социолог предложил ряд «лекарств, способных излечить данную болезнь и предотвратить ее дальнейшее распространение».
Клаус Оффе выделяет два основных класса подобных «лекарственных» средств или подходов к предотвращению этнополитики: институциональные и эволюционные.
Институциональный, или «классический», подход к преодолению этнополитики состоит в том, чтобы с помощью правовых и конституционных методов, сознательно используемых стратегическими акторами, добиться восстановления в посткоммунистических обществах достаточного уровня интеграции, согласия и умиротворения (которые в период, предшествовавший радикальным реформам, в значительной степени обеспечивались репрессиями и военной силой).
Поскольку рациональные акторы как на элитарном, так и на массовом уровне посткоммунистической политики сходятся в ориентации на стратегию этнизации, проблема выбора институциональных средств лечения «болезни» этнополитики должна решаться в два этапа: во-первых, следует найти процедуру, использование которой побудит задействованные силы принять нормы и принципы, открывающие путь к разрешению этнического конфликта; во-вторых, должны быть определены соответствующие нормы, принципы и правила.
Задача определения процедуры, способствующей созданию нового режима гражданского и межнационального мира, может быть сформулирована следующим образом: «Кто вправе определять состав тех, кто имеет право участвовать в принятии коллективных решений? Если “единство” народа, в т. ч. и права меньшинств, — конституционное сооружение, кто тогда его архитектор?»[455]
К. Оффе выделяет пять возможных вариантов ответа на этот вопрос, до определенной степени комбинирующихся на практике. Процесс установления имеющих силу правил может быть осуществлен путем:
1) убеждения общественности;
2) «торга» при закрытых дверях;
3) использования президентских прерогатив;
4) вмешательства наднациональных акторов;
5) односторонних действий этнических групп, требующих права на отделение.
Результатом использования обозначенных процедур или их «продуктом» могут быть следующие («классические») решения:
введение неотчуждаемых правовых гарантий (права человека и/или сообщества);
наделение сторон правом соучастия в принятии решений;
установление границ, выделяющих функциональную или территориальную автономии (крайним вариантом такого типа решения является сецессия).
Если говорить об урегулировании межэтнического конфликта путем апелляции к правам человека, будь то права индивидов (к примеру, право на свободное передвижение) или же права сообществ (право на использование своего языка, право на самоуправление), то такой подход с практической точки зрения представляется нереалистичным.
Прямое соучастие сторон в принятии решений также почти невозможно, поскольку оно может начаться лишь после того, как установлен состав тех, кто наделен правом голоса или должен быть представлен, а подобный вопрос не может быть решен по воле «народа» (поскольку вопрос, о том, кто входит в состав этого «народа», каждая сторона понимает по-своему).
Наконец, в Восточной Европе не может быть использован и метод установления границ, выделяющих районы с этнически однородным населением, поскольку здесь доминирует рассеянная модель этнического расселения.
Таким образом, вероятность того, что три указанных («классических») варианта разрешения межэтнических конфликтов позволят добиться устойчивых результатов, крайне невелика.
Подобное положение вещей, особенно учитывая величину ставок, стимулирует использование стратегии свершившихся фактов или силовых аргументов, как это имело место во время гражданской войны в Югославии. При этом, как пишет К. Оффе, складывается впечатление, что политическая теория, равно как и опыт использования международного права и дипломатии, мало что могут противопоставить этой логике рационального политического нигилизма. j
Но, как замечает немецкий социолог, в некоторых ситуациях средства разрешения межэтнических конфликтов возникают самопроизвольно, в ходе эволюционного процесса «спонтанного самоизлечения»[456]. Основными типами таких эволюционных или «неклассических» средств являются следующие:
обучение на собственном опыте;
классовая политика;
увеличение числа идентичностей.
Характеризуя первый тип средств — обучение на собственном опыте, — немецкий исследователь пишет: «Ужасы этнического конфликта и гражданской войны или страх перед возможностью такого поворота событий могут быть столь велики, что полностью подорвут доверие к националистическим элитам со стороны их избирателей. Массовое сопротивление разорению страны и страданиям способны породить общее для всех этнических групп стремление к миру и безопасности. Толчком к переходу к такому благоприятному сценарию станет широко распространившееся в обществе осознание того, что нынешний конфликт, война и репрессии создадут историческое оправдание для эскалации конфликта и превращения его в перманентный»[457].
Другой эволюционный путь, способный вывести из тупика этнополитики, может заключаться в постепенном изменении политической повестки дня или формировании классовой политики. Основные составляющие этого пути — приватизация собственности, либерализация цен, маркетизирование рабочей силы и в конечном счете экономический рост. «Выгоды, которые получат при движении в данном направлении немногие, и относительные потери и утрата уверенности в завтрашнем дне, которые падут на долю большинства, могут способствовать изменению структуры конфликта, поскольку при таком повороте событий объединение, строящееся по профессиональным, отраслевым и классовым признакам, станет более насущно необходимым и актуальным, чем объединение, основанное на этнических различиях»[458].
Третий тип средств преодоления этнополитики — увеличение числа идентичностей — еще называют путем культурной модернизации. «Этот путь заключается в изменении такого положения дел, когда принадлежность человека к определенной этнической группе составляет сущность его идентичности, чтобы перейти к ситуации многообразия идентичностей — в ней и сам человек, и другие люди, с которыми он связан, в зависимости от конкретных условий считают особо значимыми либо его свойства и качества как человеческого существа, либо его идентичность как члена национальной, профессиональной, этнической или религиозной общности»[459].
Возможно, необходимо и большее, чем простой «горизонтальный» плюрализм идентичностей, а именно — иерархическое, или «вертикальное», упорядочение вариантов личностной самоидентификации. Иерархическое упорядочение позволит идентичностям «более высокого уровня» — более абстрактным и всеобщим — вобрать в себя и ограничить более частные идентичности.
Таким образом, Клаус Оффе подходит к выводу о причинах возникновения и возможных (к сожалению, далеко не универсальных) средствах предотвращения этнополитики. Он формулирует свой вывод следующим образом: «Нет универсального средства, способного разорвать логический замкнутый круг, когда для появления хороших институтов требуются хорошие граждане и наоборот. Лишь если удастся каким-то образом (пользуясь ситуативными возможностями, возникающими в ходе эволюции межэтнического конфликта. —Авт.) добиться того, чтобы “самость” человека как гражданина взяла верх над “самостью” члена местных или традиционалистских общностей (или экономических групп интересов), рецидивы впадения в политический редукционизм будут надежно предотвращены»[460].
6.1.4 Межэтнический конфликт: общая схема
Итак, несмотря на отсутствие стандартизованной и общепризнанной теории межэтнического конфликта, накопленный учеными опыт эмпирических исследований позволяет выявить в их возникновении и эскалации определенные типичные черты.
Во-первых, в основе всякого межэтнического и межнационального конфликта лежит существенное различие или асимметрия в статусах этносов. При этом дело, разумеется, не сводится к разнице в их экономическом или социально-классовом положении. Статусная асимметрия носит комплексный характер и подразумевает не только существенные различия в имущественном положении этнических коллективов, но и разные политические и административные возможности, неравный доступ к образованию, здравоохранению, информации и т.д.
Во-вторых, объективное, так сказать, «бросающееся в глаза», различие в этнических статусах порождает у представителей «отсталых» этнических групп психологический дискомфорт и агрессивные установки в отношении «передовых» групп. Психологическим ответом со стороны «передовых» также становится рост подозрительности, страха и агрессивности. Как следствие, в групповом сознании и тех и других формируются взаимные негативные образы.
В-третьих, подобное межэтническое психологическое дистанцирование способствует нарастанию внутренней солидарности, сплоченности каждого этноса и на уровне массового сознания возрастает значение той или иной этнической идентичности. Другими словами, чем опаснее представляется этнический противник, тем теснее стремятся сблизиться между собой члены этноса, «находящегося в опасности». Так растет степень мобилизации этнической группы.
В-четвертых, в рамках каждого этноса находятся силы, стремящиеся перевести групповой мобилизационный потенциал в политическое русло. Этнические лидеры, разрабатывая соответствующие идеологии и программы, пытаются придать массовым националистическим настроениям систематизированную и отточенную форму[461]. При этом они пытаются «вписать» этнический протест в рамки существующих политических возможностей — как внутренних, так и международных. В особенности для них важно заручиться поддержкой проживающих за рубежом родственных этнических групп и международных организаций.
Наконец, в-пятых, с особой силой протест этнических меньшинств разворачивается в условиях ослабления существующей государственной власти. В особенности это относится к режимам авторитарного или тоталитарного типа. В этом смысле демократизация подобных государств автоматически ведет к росту в них межэтнической напряженности. Снижение репрессивного давления, исходящего из «центра», позволяет этнонационалистическим силам расширить и интенсифицировать свою деятельность на «периферии» таких стран[462].
Если все обозначенные «переменные» конфликтной ситуации проявляются достаточно определенно, то есть все основания полагать, что межэтнический конфликт будет развиваться только по восходящей линии. То есть на каждом новом его витке: 1) лозунги и требования сторон будут все более радикальны; 2) средства и приемы, используемые сторонами в политической борьбе, будут все грубее и жестче и, следовательно, 3) вероятность того, что конфликтующие этносы смогут когда-либо примириться и «ужиться под одной государственной крышей», будет все меньше.
Напомним, что крайней формой межэтнического конфликта является вооруженная борьба этносов, не исключающая и геноцид в отношении мирного населения, а максимальным политическим требованием этнонационалистов является требование сецессии.