Отталкиваясь от рассмотренных выше теоретических представлений о межэтническом конфликте, обратимся к истории некоторых конфликтов такого рода, которые в конце XX в. радикальным образом изменили политическую карту мира и мировой геополитический расклад сил. Мы имеем в виду события конца 1980—1990-х гг. на территории бывших СССР и Югославии.
Разумеется, распад этих сильных и, как казалось еще в конце 1970-х гг., непоколебимо прочных полиэтнических государств не следует упрощенно истолковывать как результат мятежа «периферийных» народов против имперских «центров». Механизм дезинтеграции СССР и СФРЮ носил крайне сложный характер, включал множество компонентов разной социальной природы. Следует учитывать, что к началу-середине 1980-х гг. в странах «социалистического лагеря» уже накопилась критическая масса социальных противоречий. Это снижение темпов научно-технического прогресса и экономического развития в целом, нарастающие дисфункции в работе государственно-административного аппарата, рост коррупции, стагнация культуры и «информационный голод», кризис коммунистической идеологии и снижение доверия населения к официальной партийной пропаганде[463].
При этом межэтнические и межнациональные противоречия не играли решающей роли в этом «проблемном узле», что явилось результатом эффективной «профилактической работы» со стороны спецслужб.
Тем не менее распад и Советского Союза, и Югославии протекал в форме именно межэтнического конфликта, получившего макросоциальный размах. Другими словами, в начале 1990-х гг. обе страны оказались в ситуации тяжелейшего системного кризиса, поразившего все подсистемы общества — экономику, политику, культуру, — а массовый этнонационализм сыграл роль «политического тарана», разрушившего устаревшие партийные режимы и государственно-территориальные образования.
При этом «новый национализм» как на Балканах, так и на постсоветском пространстве, в свою очередь, породил массу трагических последствий. Известный российский историк, специалист по балканской проблематике Елена Гуськова отмечала: «Схожесть исторических и политических процессов в Югославии и Советском Союзе сделали этот феномен закономерностью для наших двух стран. Распад двух самых больших федераций в Европе — Советского Союза и Югославии — развивался стремительно, во многом непредсказуемо и трагично... Сотни тысяч погибших, миллионы беженцев, массовые преступления, ненависть и жестокость, искореженные судьбы, разрушенные церкви и джамии, музеи и библиотеки — основные вехи этой трагедии»[464].
Разумеется, в рамках нашей работы мы не можем осветить все детали перипетий, связанных с распадом СССР и СФРЮ. Наша непосредственная задача состоит в том, чтобы на материале этих событий, отнюдь не утративших своей актуальности, продемонстрировать общую логику развертывания этнополитического конфликта, поскольку «бурный рост национализма — это не только югославянский или советский феномен, а часть глобальных социальных и политических изменений в мире»[465].
6.2.1 Проявления массового национализма и межэтнические конфликты на территории бывшей СФРЮ
Социалистическая Югославия — Федеративная Народная Республика Югославия — была создана в 1945 г. после освобождения страны от фашистской оккупации и революции, возглавленной коммунистами. Первоначальная модель ее политического и социально-экономического развития мало отличалась от «сталинской модели», сложившейся в СССР. Однако именно Югославия в силу специфического конфликта между И. Сталиным и руководителем ФНРЮ И. Броз Тито (1948) первой из стран «социалистического лагеря» встала на путь критики командно-административной системы и поиска новых моделей строительства социализма. Перемены в Югославии произошли под лозунгом развития демократии. Как пишет Е.Ю. Гуськова, «ни одна другая страна за 40 лет не осуществляла столько реформ, изменений в экономической и политической системе, не принимала столько конституций и поправок к ним»[466].
С момента образования Югославии национальный вопрос занимал значительное место в ее внутренней политике. Это было обусловлено тем, что на ее территории проживало множество народов, разделенных не только разными этническими культурами, но и различной конфессиональной или цивилизационной (по С. Хантингтону) принадлежностью: сербы, черногорцы и македонцы исповедуют православие; словенцы и хорваты — католицизм; славяне-мусульмане, косовские албанцы, турки — ислам[467]. Помимо того на территории Югославии проживают и протестантские меньшинства — немцы, венгры, чехи и словаки.
И «хотя страна изначально возникла как централизованное государство, решение национальных проблем заставило ее перейти к федерации, а затем фактически к конфедерации. Государство было разделено на шесть республик, а Сербия имела в своем составе два автономных края. Границы между республиками определяла комиссия коммунистов достаточно произвольно, они не совпадали с этническими территориями. Если возникали споры, то аргумент был один — административные границы не играют в социалистическом государстве никакой роли. Как оказалось позже, границы имели большое значение при распаде федерации и определении территорий будущих государств»[468].
Взаимоотношения между федеральным «центром» и национальными республиками на протяжении всего существования Югославии носили весьма сложный и противоречивый характер. Сторонникам большей национальной самостоятельности периодически удавалось инспирировать соответствующие массовые выступления. Однако благодаря жесткой позиции «центра» и лично И. Броз Тито ситуацию удавалось держать под контролем.
Тем не менее после «националистической» волны конца 1960-х — начала 1970-х гг., захватившей Косово, Словению и Хорватию[469], белградское руководство решилось на радикальную реформу Федерации, которая была закреплена в Конституции 1974 г. Согласно конституции республики, автономные края наделялись широкими полномочиями и, по сути, приобретали политическую и экономическую самостоятельность. Вот как об этом пишет Е. Гуськова: «Республики становились ответственными за экономическое и политическое развитие на своей территории. Допускалась широкая законодательная деятельность республиканских парламентов и сотрудничество с международными организациями... Начинался период культа нации (сменявший предшествующий культ класса. —Авт.)... Много внимания стало уделяться культуре и национальной самобытности народов и народностей страны. Экономические и политические функции государства сужались... Тем самым в Югославии, по словам югославских ученых, была сделана попытка создать новый тип федерализма. В условиях полицентрического этатизма или национал-этатизма он определялся как “классический традиционно-политический федерализм с самостоятельными центрами власти... национальной бюрократией”. Иными словами, речь шла о сильных элементах конфедерации в классическом варианте федеративного государственного устройства»[470].
В русле подобной модели федеративных отношений, подразумевающей передачу все больших и больших полномочий «центра» на «периферию», и шло политическое развитие СФРЮ в 1970—1980-х гг. При этом в республиках периодически вспыхивали волнения на националистической почве. В особенности это касалось косовских албанцев и боснийских мусульман.
Так что к концу 1980-х гг. Социалистическая Федеративная Республика Югославия представляла собой уже фактически конфедеративное государственное образование с явно выраженными тенденциями к дальнейшей дезинтеграции.
На протяжении всего последнего периода существования СФРЮ разрыв в уровне экономического развития развитых отдельных районов страны только увеличивался. «По совокупности основных социально-экономических показателей накануне распада Югославии выделялось пять категорий регионов, отмечает российский ученый Э.Б. Валев: развитые республики — Словения и Хорватия; среднеразвитый край — Воеводина; малоразвитая республика Сербия (без краев); слаборазвитые республики — Босния и Герцеговина, Македония, Черногория; особо неразвитый край Косово. Словения по своим показателям значительно выделялась из других республик, в то время как в Македонии, Черногории, Косове усилилось отставание, во многом ухудшились показатели в Сербии и Воеводине. Это позволяло словенцам говорить, что они кормят всю Югославию, а Сербии — что Словения эксплуатирует природные богатства других регионов и использует их лишь как сырьевой придаток для своего промышленного развития, что через систему цен происходит переливание национального дохода в Словению и Хорватию. Между центром и республиками возникали постоянные споры по вопросам распределения средств Фонда федерации по кредитованию недостаточно развитых республик и края Косово, формирования и расходования средств бюджета Федерации и внебюджетных средств»[471].
Другими словами, уже имевшая место напряженность в межнациональных отношениях постоянно подпитывалась негативным межэтническим сравнением по оси «отсталые» — «передовые». Неудивительно поэтому, что именно косовские албанцы и мусульмане-босняки, будучи наименее модернизированными югославскими этносами, в рассматриваемый период времени наиболее активно и агрессивно проявляли свои националистические чувства.
Е. Гуськова отмечает: «Особенно острыми были проявления национализма в Косове. Развернувшееся движение за предоставление краю статуса республики принимало уродливые формы — насильственное выселение неалбанского населения из края, бойкот выборов, бойкот государственной системы образования. Соответствующей была реакция властей — усиление милицейских формирований, введение военного положения, патрулирование на улицах, аресты руководителей... Однако все меры по политической и экономической стабилизации положения в крае оказались неэффективными. Автономный край Косово продолжал оставаться детонатором столкновений на национальной почве. Конфликт перерос республиканские границы и стал острейшей проблемой всей страны, которую в течение десяти лет не удавалось решить ни с помощью вооруженных сил, ни путем принятия соответствующих партийных резолюций и постановлений, ни ограничением автономии»[472].
Однако решающую роль в крушении союзного государства сыграли словенский и хорватский национализм, т.е. национализмы самых экономически развитых, «передовых» наций Югославии[473]. Лидеры соответствующих движений полагали, что их народам необходимо освободиться от груза в виде «отсталых» наций и видели выход из назревавшей в стране общей кризисной ситуации только на путях сецессии и создания собственных национальных государств.
О тогдашних устремлениях и лозунгах словенских националистов Е. Гуськова писала так: «В основе словенского национализма... лежало стремление добиваться проведения существенных изменений в экономических отношений в пользу более развитых районов страны. Причем этот лозунг объединял различные силы: от клерикалов до неоконсерваторов и части господствующей республиканской бюрократии... Словения была убеждена, и этот тезис широко распространялся в средствах массовой информации, что лишь словенцы действительно работают в Югославии и что только у них на деле существует система самоуправления, позволяющая производить самую высококачественную продукцию в Югославии... Словенский историк Я. Прунк откровенно пишет, что Словения стремилась высвободить свой народ и государство “из-под влияния менее развитых и культурно чуждых федеративных единиц”»[474].
В то же время «в Хорватии во всех средствах массовой информации, в научных публикациях, в популярной литературе утверждалось, во-первых, что Хорватия находится в наименее выгодном положении из всех югославских республик и краев, что ущемляются ее интересы, что у нее отбираются валютные средства; во-вторых, что в Югославии в целом доминирует Сербия и одновременно осуществляется сербское проникновение в Хорватию, а для доказательства анализировались данные о количестве сербов на руководящих должностях в хорватских партийных, государственных и научных организациях и даже трудовых коллективах; в-третьих, что Хорватии грозит “биологическая гибель хорватского народа” и демографическая катастрофа...; в-пятых, что самобытность хорватского народа находится под угрозой, а в области лингвистики проникновение в язык “сербизмов” ставит под вопрос существование хорватского языка. И, наконец, в Хорватии отстаивали тезис об особом политическом преследовании хорватов, более частом политическом осуждении лиц хорватской национальности»[475].
Таким образом, основные программные тезисы и словенских, и хорватских националистов, выдвинутые в условиях нарастания в югославском обществе кризисных процессов, достаточно хорошо укладывались в рамки теоретического подхода к межэтническим конфликтам, намеченного Дональдом Горовитцем и Тэдом Робертом Гэрром.
Во-первых, и те, и другие националисты осознавали и отстаивали четкое различие между своими — «передовыми» — и другими «отсталыми» нациями СФРЮ. Другими словами, они всячески подчеркивали явную асимметрию собственного модернизационного статуса и статусов прочих югославских народов. При этом доминирование сербов в государственно-административных и силовых структурах воспринималось ими как результат негативного стечения исторических обстоятельств и проявление явной несправедливости.
Во-вторых, ключевую роль в национальной мобилизации словенцев и хорватов играло конфессиональное или цивилизационное отличие их культур от культур других югославских народов, в первую очередь — сербов. Историческая принадлежность к католическому миру в большой мере определяла их стремление как можно скорее отмежеваться от православных сербов и присоединиться к «Большой Европе»[476]. При этом соответствующие настроения подпитывались страхами перед пресловутой «угрозой уничтожения», т.е. депопуляцией и ассимиляцией со стороны сербов.
В-третьих, с цивилизационной принадлежностью словенцев и хорватов тесным образом была связана и та внешняя поддержка, которую они получили в борьбе против Белграда. «Ватикан активно поддерживал свою паству в Хорватии и Словении и занял непримиримую позицию по отношению к православной Сербии. Сильная напряженность в отношениях между католической и православной церквями не соответствовала примиренческой миссии церкви, а выступления Папы римского Иоанна Павла II часто воспринимались в Хорватии как призыв к борьбе с православным населением в республике... Католическая церковь была очень активна в политических процессах, поддерживала материально избирательную кампанию в Хорватии, создание собственной хорватской армии»[477]. При этом поддержку словенским и хорватским нацистам оказывали и другие «цивилизационно близкие» государства Запада — например, Австрия и Венгрия, а позиция Германии вообще оказалась ключевой.
В-четвертых, очевидно, что межнациональный конфликт в СФРЮ развернулся на полную мощность именно в условиях резкого экономического кризиса[478] и ослабления существовавшей государственной системы. Республиканские органы власти часто игнорировали союзные законы, если не были заинтересованы в их исполнении, а федеральная власть в Белграде, опутанная множеством договоров и соглашений, не имела достаточной силы, чтобы настоять на своем. «Решения принимались крайне медленно, оказалась сложной процедура согласования всех точек зрения. Исполнительная власть, окутанная бесконечными договорами и соглашениями, была абсолютно неэффективна»[479]. Таким образом, к концу 1980-х гг. система управления страной была фактически парализована.
Наконец, в-пятых, на националистическую идеологию сделали ставку не только рвавшиеся к власти «внесистемные» этнические лидеры, но и влиятельные сегменты находившейся у власти коммунистической элиты. Югославский социолог Д. Янич следующим образом характеризовал национализм в Югославии: «В сущности национализм навязывался взамен отсутствующих факторов интеграции общества. С его помощью пытались вылечить общество, тяжело больное кризисом самоопределения... Во всем этом действе главным “актером” была старая коммунистическая номенклатура. Она долгое время разрывалась между модернизацией и сохранением Югославии, т.е. сохранением статус кво, отдавая предпочтение статус кво, который олицетворял ее правление. Но поняв, что модернизация неизбежна, она уцепилась за последнее средство защиты своей власти — национализм. Слиянием “официального” и “неофициального” национализма замкнулся круг национализации политики и общественного мнения. С тех пор все интересы и все столкновения интересов провозглашаются делом “выживания нации”. Энергия национализма прагматически использовалась для захвата и сохранения власти»[480].
Другими словами, накануне 1990-х гг. в СФРЮ в четкой форме наблюдались все основные, выделенные специалистами «переменные» конфликтной межэтнической ситуации и, таким образом, были созданы все условия для дальнейшей эскалации масштабного политического конфликта на соответствующей основе.
Несмотря на бесконечные, как казалось в 1990—1991 гг., переговоры представителей федерального центра и республик о возможном формате будущей конфедерации или «добровольного союза суверенных государств», никаких реальных сдвигов в этом направлении не произошло. «Позже руководство Словении и Хорватии вспоминало, что “никому в Югославии не было дела до конфедерации”, а Словения и Хорватия лишь формально предлагали заменить федерацию конфедерацией. Планы этих республик были однозначны — отделиться от Югославии любым путем. Федеративная концепция югославского общества потерпела полный крах»[481].
При этом все стороны конфликта были уже внутренне готовы отстаивать свои позиции вооруженным путем. «На встрече с председателями скупщин общин Сербии (16 марта 1991 г. — Авт.) президент Сербии С. Милошевич сказал, что видит всего два пути выхода из кризиса — мирный и с использованием силы. “Уважайте то, — сказал он, обращаясь к тем, кто хотел бы отделиться, — что мы как самый многочисленный народ и самая большая республика предлагаем мирный путь...”. Но он не отрицал, что Сербия может и драться за осуществление права сербского народа жить в одном государстве, хотя предполагал, что не будет много желающих пойти по этому пути[482]. Президент Сербии ошибся. Словения и Хорватия стремились отделиться любым путем, включая и военный. И Сербии использование армии для сохранения федерации представлялось естественным и оптимальным»[483].
Однако при всей готовности к наихудшему сценарию развития событий лишь немногие политики и аналитики предполагали, что катастрофические события в Югославии будут нарастать тем темпом, каким это произошло во второй половине 1991 г. Конфликтолог Марина Лебедева отмечает: «Конфликтные отношения и действия нередко предшествуют кризису, который характеризуется резким, внезапным ухудшением этих отношений. Вообще внезапность, неожиданность, быстрота и лавинообразность развития событий, их непредсказуемость и плохая управляемость — отличительные признаки кризисной ситуации. Именно в наличии таких признаков заключается особая опасность кризиса... <...> Кризис означает не просто ухудшение отношений, пусть даже резкое. В большинстве словарей “кризис” определяется как “ключевая точка”, “поворотный момент”, “резкое изменение”, “крутой перелом”, “тяжелое переходное состояние”. Таким образом, участники конфликта, достигнув кризисной точки, переходят к качественно иным отношениям»[484].
События, ознаменовавшие подобный кризис, начались 1 мая 1991 г. с вооруженных столкновений в Хорватии. С этого месяца деятельность союзных органов власти была фактически парализована, а уже 25 июня 1991 г. Словения и Хорватия объявили о своем отделении от Югославии и создании собственных суверенных государств. Вслед за этим последовали «десятидневная война» (27 июня — 4 июля) в Словении и с августа — масштабная война на территории Хорватии, где в зоне компактного расселения сербов вскоре была провозглашена Республика Сербская Краина. Затем боевые действия распространяются на территорию Боснии и Герцеговины, мусульманское руководство которой уже 29 февраля 1992 г. проводит референдум о независимости и обращается за признанием к мировому сообществу. В свою очередь, местные сербы также провозглашают собственное государство — Сербскую Республику Боснии и Герцеговины...
Таким образом, во второй половине 1991 — начале 1992 гг. на территории уже бывшей Югославии начинается полномасштабная война, первая в Европе после 1945 г. Далее последовали: введение на территорию Боснии и Герцеговины международного миротворческого контингента под флагом НАТО; наложение на Сербию по инициативе Совета Безопасности ООН полномасштабных санкций; раздел территории Боснии и Герцеговины; Косовский кризис 1996—1998 гг., следствиями которого были «гуманитарная интервенция» НАТО против Сербии и фактическое отделение Косово от Сербии.
Эта цепь событий обозначена лишь вкратце. Наша цель заключалась только в том, чтобы продемонстрировать на примере распада СФРЮ причины и общую логику развития межэтнического конфликта вплоть до его кульминации — объявления сецессии и начала между нациями вооруженной борьбы. Дальнейшее относится уже не к предмету этнополитологии, а скорее к истории международных отношений и, если угодно, геополитике.
6.2.2 Роль националистических движений в распаде СССР
Процесс дезинтеграции Советского Союза также крайне показателен с точки зрения развития межэтнических и межнациональных конфликтов и их перерастания сначала в гражданские, а затем — после сецессий — в межгосударственные войны. Кроме того, наше внимание к этим событиям обусловлено и тем обстоятельством, что многие из подобных конфликтов до сих пор окончательно не урегулированы, поэтому представляют определенную угрозу для безопасности и стабильности на постсоветском пространстве.
В геополитическом плане СССР в значительной степени выступал как наследник Российской империи. После двух революций 1917 г., стимулировавших распад империи, и последовавшей затем Гражданской войны уже к началу 1920-х гг. большевикам удалось вновь интегрировать с Россией практически все «отпавшие» национальные провинции (кроме Польши, Финляндии и стран Прибалтики[485]). Так что образованный в 1922 г. Союз Советских Социалистических Республик, будучи по форме федеративным государством, по сути был восстановленной на новых идеологических основаниях империей, причем гораздо более сплоченной и централизованной.
Подчеркивая преемственность подобного статуса СССР, Пол Кеннеди характеризовал его территориально-политическую структуру следующим образом: «Российская империя и советское государство представляли собой самые многонациональные империи во всем мире. В конституционном смысле СССР представлял собой федерацию пятнадцати формально независимых республик, в каждой из которых проживала основная (так называемая титульная. — Авт.) национальная группа; однако в любой из этих республик насчитывалось много этнических подгрупп, зачастую наделенных на низших уровнях самоуправлением. По официальным данным, в Советском Союзе существовали пятьдесят три территориально-административные единицы, четко выделенные по этническому признаку»[486].
Разумеется, в период расцвета тоталитарного режима в 1930—1950-е гг. подобное наделение этносов «суверенитетом» не имело какого-либо политического значения и носило чисто формальный характер, а любые попытки расширения своих властных полномочий со стороны местного руководства рассматривались как проявления «буржуазного национализма» и жестоко карались. Однако в ходе дальнейшего развития СССР по мере ослабления репрессивного контроля «центра» национальные республики[487] получали все больше возможностей для реального управления собственными делами.
Можно даже сказать, что в 1970-х — начале 1980-х гг. Москва постепенно превращалась из жесткого директивного центра в место согласования интересов или «административный рынок» для национальных партийно-бюрократических элит.
Несмотря на массированную официальную пропаганду интернационализма[488] в республиках СССР на уровне массового сознания, протекали процессы постепенного восстановления традиционных этнических ценностно-нормативных представлений и стереотипов. При этом в национальном сознании оживлялись и пласты исторических воспоминаний о негативном опыте взаимодействия с другими этническими группами, нациями и имперским центром.
Пол Кеннеди отмечал: «Очень многие из этих национальностей не ладили со своими соседями и метрополией. Сотни лет вражды между различными группами кочевников, горцев и обитателей равнин, сменяющие друг друга волны миграций и завоеваний оказались сильнее научного социализма. К расовым и языковым различиям зачастую примешивались и религиозные — например, в Нагорном Карабахе. В некоторых областях неприязнь была порождена перемещением народов (поволжские немцы, татары, донские казаки) и перекройкой границ (Молдавия) при Сталине. Десятилетиями эта межэтническая напряженность сдерживалась советским полицейским государством. Способствовала этому и официальная пропаганда, призывающая советские народы хранить единство перед лицом фашистского и капиталистического врага»[489].
Другими словами, несмотря на усилия агитационно-пропагандистского аппарата и спецслужб, межнациональные отношения в СССР всегда оставались зоной «потенциальной опасности». При этом высшее партийногосударственное руководство, загипнотизированное собственным тезисом о формировании «советского народа», зачастую не осознавало остроты и серьезности соответствующих проблем.
Многолетний начальник Пятого управления КГБ СССР, в чью компетенцию непосредственно входила борьба с проявлениями национализма, Филипп Бобков в связи с этим писал: «К концу шестидесятых годов наиболее остро обозначились проблемы армяно-азербайджанских отношений, наряду с проблемами крымских татар, немцев Поволжья и турок-месхетинцев. Сложным оказалось и положение евреев, желающих уехать в Израиль. Руководство страны уходило от решения этих вопросов, что, естественно, вызывало настороженность и остальных этнических групп, а появление агрессивно настроенных экстремистов то в одном, то в другом национальном сообществе порождало новые и новые сложности. Власть предержащие упорно загоняли процесс вглубь, заботясь лишь о том, чтобы он не вышел на поверхность. Они всеми силами старались замолчать, заглушить национальные противоречия, нисколько не заботясь о будущем»[490].
В этих условиях определенные политизированные круги в национальных республиках и поддерживавшие их зарубежные политические силы сознательно делали ставку на разжигание межнациональных конфликтов и в особенности на возбуждение антирусских настроений. Пол Кеннеди отмечал: «Столь же несложно представить себе трения между центром и периферией как естественный результат четырехсотлетней русской экспансии Московского государства. Хотя многие миллионы русских проживали повсюду: в прибалтийских странах, в южных республиках и на берегах Тихого океана, основное деление на две части сохранялось; периферия Советского Союза оставалась в этническом плане нерусской территорией, весьма далекой от русского центра»[491].
Таким образом, открывалась естественная возможность встроить национальный «антиимперский протест» в республиках СССР в единую стратегию «холодной войны», т.е. борьбы Запада против стран социалистического лагеря. Именно это и происходило в 1960—1980-х гг.
Например, в русле не только антикоммунистической, но и антирусской пропаганды вели свою деятельность многие украинские эмигрантские организации, поддерживавшие контакты с единомышленниками в Украине. При этом на стороне националистов зачастую невольно оказывались и некоторые представители гуманитарной интеллигенции, выступавшие за возрождение национальной культуры и языка.
Вот как описывает этот процесс Ф. Бобков: «В конце шестидесятых годов появилась книга Ивана Дзюбы “Интернационализм или русификация”, ставшая по существу программой для возникновения движений, которые привели к образованию “Руха”[492]. Кто тогда думал, что благие намерения поэтов Ивана Драча и Лины Костенко, призывавших к воспитанию населения на украинской культуре, против подавления национальных традиций, приведут к трагедии, которую переживает Украина? Процесс этот, естественно, не остался незамеченным теми, кто давно вынашивал идею выхода Украины из СССР. Активизировались организации украинских националистов (ОУН) в США, Канаде, Западной Германии да и в других зарубежных государствах. Они устанавливали связи на Украине, засылали эмиссаров, искали опору среди тех, кто готов был сотрудничать»[493].
Подобным же образом развивались националистические движения и в странах Прибалтики, Грузии и Армении. В них также наиболее активные представители националистически настроенной интеллигенции вступали в контакты с соответствующими эмигрантскими кругами[494], получали от них политическую и историческую литературу «подрывного» характера, а также рекомендации по налаживанию пропаганды и других форм работы среди местного населения и т.п.
Что касается республик Центральной Азии, то там рост националистических настроений вошел в специфический резонанс с религиозным возрождением. Русские рассматривались не только как колонизаторы, но и как носители атеистической или «богоборческой» идеологии.
Следует отметить, что еще в 1960—1970-х гг., т.е. задолго до кровавых эксцессов конца 1980-х — начала 1990-х гг., в «южных» республиках СССР оформилось исламистское подполье. Его активисты поддерживали контакты с религиозными и политическими организациями Саудовской Аравии, Турции и других мусульманских государств. С их помощью, например, уже к середине 1970-х гг. в Узбекистане и Таджикистане была создана сеть нелегальных медресе, т.е. религиозных школ. Подобные круги стояли и за беспорядками, имевшими место в Алма-Ате в марте 1980 г., в ходе которых выдвигались лозунги протеста против войны в Афганистане[495].
Таким образом, ставший неожиданностью для многих политиков и ученых взрыв межнациональных конфликтов на периферии Советского Союза в конце 1980-х гг. был подготовлен длившейся десятилетиями скрытой межэтнической напряженностью[496], поощрявшейся как внутренними, так и зарубежными политическими силами. При этом далеко не последнюю роль в этом процессе сыграло и неадекватное восприятие соответствующих проблем высшим советским руководством. Ф. Бобков отмечал: «На протяжении долгих лет в различных районах СССР вспыхивали очаги национальных междоусобиц, которые можно было бы погасить, если б государство по-настоящему занималось этими проблемами. Однако громко звучавший лозунг “нерушимой дружбы народов” накладывал табу на малейшие попытки поднять этот вопрос. А в результате межнациональные конфликты (на рубеже 1990-х гг. — Авт.) переросли в настоящие гражданские войны»[497].
И тем не менее вплоть до объявленной Горбачевым перестройки коммунистическому режиму удавалось удерживать сферу межнациональных отношений под своим контролем[498]. Именно официальная политика гласности, подразумевавшая отмену цензуры, формирование системы независимых СМИ, публичное обсуждение любых, сколь угодно «опасных» тем и открыла в республиках дорогу националистической пропаганде.
Связывая процессы демократизации политики в СССР и «национализации» массового сознания в республиках, Мануэль Кастельс писал: «Либерализация политики и средств массовой информации, вызванная решением Горбачева привлечь гражданское общество к поддержке своих реформ, мобилизовала общественное мнение вокруг некоторого набора тем. Регенерация исторической памяти, стимулированная осмелевшей советской прессой и телевидением, вывела на сцену общественное мнение, идеологию и ценности внезапно освобожденного общества. Выражалось все это достаточно путанно, но все виды официальных истин единодушно отвергались... (При этом. — Авт.) самая мощная мобилизация и прямой вызов Советскому государству пришли со стороны националистических движений»[499].
Между демократическими и националистическими движениями в республиках СССР существовала тесная связь, а в некоторых случаях и простое тождество. «Национализм, — отмечал М. Кастельс, — был не только выражением коллективной этнической принадлежности. Это была господствующая форма демократического движения во всем Советском Союзе, и особенно в России...[500] Были дюжины протопартий всех политических оттенков, но в целом движение было глубоко антипартийным, если говорить об историческом опыте высокоструктурированных организаций. Недоверие к формализованным идеологиям и партийной политике привело социополитические движения, особенно в России, а также в Армении и Балтийских республиках, к неотчетливому структурированию вокруг двух признаков идентичности: с одной стороны, отрицанию советского коммунизма в какой бы то ни было форме, перестроенной или нет; с другой стороны, утверждению коллективной первичной принадлежности, самым широким выражением которой была национальная идентичность, единственная историческая память, к которой люди могли обратиться после вакуума, созданного марксизмом-ленинизмом. В России этот обновленный национализм нашел особенно сильный отклик среди людей как реакция на антирусский национализм других республик. Как часто бывает в истории, разные национализмы подпитывали друг друга»[501].
Такова была общая политическая логика подъема национализма и развертывания межнациональных конфликтов в СССР в период перестройки, а точкой отсчета, обозначившей их переход в «горячую фазу», принято считать события, произошедшие в азербайджанском Сумгаите 28 февраля 1988 г.
Обстоятельства погрома в Сумгаите следует рассмотреть более подробно, поскольку они наглядно демонстрируют или, если угодно, иллюстрируют типичные причины, факторы и механизмы эскалации межэтнического насилия.
Итак, к 1988 г. в отношениях между закавказскими советскими республиками Арменией и Азербайджаном явно назрел кризис. Основным же предметом армяно-азербайджанского конфликта была государственная принадлежность Нагорно-Карабахской автономной области (ИКАО), населенной преимущественно армянами, но, согласно партийным решениям начала 1920-х гг., включенной в состав Азербайджанской ССР[502].
При этом данный территориальный спор был лишь одним звеном в долгой истории армяно-азербайджанского и, шире, армяно-турецкого противостояния, имеющего явно выраженную «цивилизационную» (по С. Хантингтону) специфику. По словам Ф. Бобкова: «Существует мнение, будто события в Нагорном Карабахе назрели лишь в ходе перестройки и, следовательно, причины их кроются в ней самой. Однако все значительно сложнее: причины кроются в очень непростой истории Армении, в том, как складывались отношения армянского народа с соседями. Нагорный Карабах — лишь одно из звеньев в длинной цепи этих отношений, где наиболее остро проявились застарелые, идущие из глубины веков национальные противоречия»[503].
Еще до событий в Сумгаите националистически настроенная армянская интеллигенция активно пропагандировала идею об отделении ИКАО от Азербайджана и включении его в состав Армении. «В Армении был создан комитет “Карабах”. Это он организовал на центральной площади Еревана миллионный митинг, требовавший присоединения Нагорного Карабаха к Армении. В двух закавказских республиках обстановка накалялась: в Ереване шли многолюдные собрания, направленные против Азербайджана, в Нагорном Карабахе нарастали экстремистские настроения, в Баку назревала вспышка — народ готов был выступить на защиту азербайджанских интересов. Достаточно было спички, чтобы произошел взрыв. И такой спичкой оказались события в Сумгаите»[504].
Накануне трагических событий общественное мнение в Азербайджане было взбудоражено слухами о погромах, учиненных армянами в районах компактного проживания азербайджанцев на территории Армении. Поводом для «ответного» погрома в Сумгаите стало появление на площади перед горкомом партии, где уже собрались около пяти тысяч азербайджанцев, беженцев из Кафанского района Армении, и их рассказ о произошедшем[505]. После этого «погромная толпа, имея на руках заранее составленные списки с адресами армян, учинила в этом городе неслыханное за все советское время зверство. Жертвами, причем погибшими в страшных мучениях, стали по меньшей мере 53 человека»[506].
Погромщикам оказывалась массовая поддержка. По этому поводу Леонид Гозман и Елена Шестопал писали: «Погром в Сумгаите был осуществлен примерно 50 бандитами, которые убивали, насиловали и поджигали, переходя от квартиры к квартире. Но эту относительно небольшую группу сопровождала толпа, примерно человек 300, которая не принимала участия в зверствах, но бурно одобряла все, что совершали погромщики. И все это происходило в городе с населением в 100 тысяч человек, в котором была создана та атмосфера одобрения насилия по отношению к армянам, без которой, по всей вероятности, не мог бы произойти и сам погром»[507].
Таким образом, на территории СССР произошло первое после сталинских репрессий массовое кровопролитие по этническому признаку, ставшее детонатором для дальнейшего роста межэтнического насилия, причем не только в Закавказье.
В связи с этим следует отметить, что националистические движения на периферии Советского Союза в конце 1980-х гг. не только оказывали друг на друга стимулирующее влияние, но зачастую стремились и к прямой координации своей «антиимпериалистической» деятельности. Российский историк и публицист Ксения Мяло, например, обращала внимание на такой факт: «Именно карабахское движение (т.е. движение за присоединение ИКАО к Армении. — Авт.) дало толчок формированию национальных народных фронтов, для которых — в период, когда они еще рассматривали вариант сохранения в той или иной форме Союза, — стало характерным требование больших прав для титульной нации, нежели те, которыми пользовались все остальные, и прежде всего русские, сразу ставшие олицетворением “имперского зла”»[508]. Именно народные фронты по всей периферии «советской империи» и стали базовой организационной формой для развертывания деятельности национал-сепаратистов. При этом руководители и активисты Народных фронтов из разных республик во многих ситуациях проявляли солидарность и оказывали друг другу политическую поддержку.
Другими словами, в сфере взаимодействия националистических движений в республиках СССР имело место то, что Т.Р. Гэрр называл «заражением». По его определению: «Заражение — это процесс, в результате которого действия одной группы служат источником вдохновения и стратегического и тактического подражания для других групп»[509]. Оно подразумевает распространение общего набора жалоб и претензий к «центру», типичных лозунгов и моделей политической организации, обмен опытом эффективной защиты своих интересов и достижения групповых целей.
Порожденные националистическими движениями по всей периферии СССР в 1988—1991 гг. межэтнические и межнациональные конфликты также вступали в резонанс. При этом особая роль в стимуляции этого процесса принадлежала средствам массовой информации, препарировавшим и зачастую тенденциозно искажавшим информацию о происходивших событиях.
Описывая общую динамику эскалации межнациональных конфликтов в тот период, Ксения Мяло писала: «Между тем страдания беженцев и жертв погромов (как с той, так и с другой стороны. — Авт.), и без того тяжкие, а зачастую ужасные, становятся предметом специфической пропагандистской разработки: фабрикуются соответствующие видеокассеты, распускаются, нередко специально сочиненные, жуткие слухи... И вот на этом этапе уже можно говорить о разогреве ситуации до стадии межэтнического конфликта, с реальной перспективой перерастания его в вооруженный, то есть в войну. Дальнейшее его протекание, затихнет ли он или все-таки разовьется в войну, зависит от множества условий, из которых главное — это общая геополитическая ситуация конфликтного региона и, особенно, сила государства, наличие у него воли погасить конфликт в самом зародыше. Разумеется, в обезволенном, распадающемся государстве конфликт неизбежно разрастается даже без внешнего подталкивания; в случае же наличия такового — а именно так обстояло дело в гибнущем Союзе — его амплитуда увеличивается еще больше, а сам он становится дополнительным фактором дестабилизации ситуации во всей стране в целом. На определенном этапе в него, в той или иной форме, уже открыто втягиваются внешние силы, происходит его интернационализация»[510].
С той или иной степенью жесткости подобный политический сценарий был реализован в 1988—1991 гг. в Армении, Азербайджане, Грузии, Молдове, Узбекистане, Киргизии и Таджикистане. Его элементы можно проследить в развитии межнациональных конфликтов в Прибалтике и в ряде северокавказских республик, входящих в состав России.
По сути, уже в 1989 г. процесс «национального возрождения» на периферии СССР вышел из-под контроля московского руководства и обрел собственную разрушительную динамику.
Марина Лебедева так описывала развитие конфликта между национальными движениями в республиках и союзным «центром», чья реакция на нараставший поток проблем носила половинчатый и непоследовательный характер: «Невыполнение ранее выдвинутых требований и фактический отказ от решения проблемы порождает выдвижение новых, более жестких требований. (Именно. — Авт.) по этому сценарию шло... развитие конфликтов между центральными властями и республиками Советского Союза в конце 1980-х — начале 1990-х годов. Требования во всех случаях (Молдавия, прибалтийские республики и др.) выдвигались по нарастающей: сначала речь шла о культурной автономии, в частности развитии национального языка[511], затем об экономической самостоятельности и лишь после этого официально выдвигалось требование выхода из состава СССР. Действия же центральных властей были направлены прежде всего на то, чтобы сохранить существующее положение. Хотя в тактическом плане они имели весьма хаотичный характер: от принятия требований после долгих и изнурительных дебатов до попыток подавить выступления силой. В целом же все это вело к эскалации конфликтных отношений»[512].
Мануэль Кастельс обозначил основные вехи этого процесса следующим образом: «В 1989 г. сотни людей были убиты в Ферганской долине в Узбекистане во время вспышки насилия между узбеками и месхетинцами. 9 апреля 1989 г. массовая мирная демонстрация грузинских националистов в Тбилиси была разогнана с применением отравляющих газов, убито 23 человека... В начале 1989 г. Молдавский национальный фронт начал кампанию за независимость республики и последующее воссоединение с Румынией. Однако самая мощная и бескомпромиссная националистическая мобилизация возникла в прибалтийских республиках. В августе 1988 г. публикация секретного договора 1939 г. между Сталиным и Гитлером об аннексии балтийских республик привела к классовым демонстрациям в трех республиках и формированию в каждой из них народных фронтов. После этого эстонский парламент проголосовал за то, чтобы изменить свой часовой пояс, перейдя с московского времени на финское. Литва начала выпускать собственные паспорта. В августе 1989 г. в знак протеста против 50-й годовщины пакта Риббентропа — Молотова 2 млн человек образовали живую цепь, проходящую через территорию трех республик. Весной 1989 г. Верховные Советы трех республик объявили о суверенитете и праве отменять законодательство Москвы, начав открытую конфронтацию с советским руководством, которое ответило наложением эмбарго на поставки в Литву... Конфликты в Средней Азии и на Кавказе все более принимали форму межэтнической конфронтации и политических гражданских войн в пределах республик (как в Грузии) или между республиками (как Азербайджан против Армении)»[513].
В конце 1990 — начале 1991 гг. союзное руководство попыталось положить предел дальнейшим реформам и с помощью силовых мероприятий стабилизировать ситуацию в республиках. «Назначенное тогда правительство Павлова нацелилось на восстановление командной экономики. В городах, начиная с балтийских республик, были приняты полицейские меры для восстановления порядка и ограничения национализма. Но жестокая атака на телецентр в Вильнюсе, проведенная спецназом МВД в январе 1991 г., подтолкнула Горбачева потребовать сдержанности и приостановки репрессий. К июлю 1991 г. Горбачев в качестве единственного пути к спасению Советского Союза был готов установить новый союзный договор без шести из 15 республик (минус балтийские республики, Молдавия, Грузия и Армения) и дать республикам широкие полномочия»[514].
Однако плану конфедеративного переустройства Советского Союза не суждено было сбыться. При этом ключевую роль в его провале сыграла позиция, занятая руководством России во главе с Борисом Ельциным. Собственно говоря, поворотным моментом в процессе дезинтеграции СССР было принятие 12 июня 1990 г. Съездом народных депутатов РСФСР Декларации о государственном суверенитете Российской Федерации. Парламентское одобрение данной декларации стало ответом на принятый 26 апреля 1990 г. Закон СССР о повышении суверенитета автономий и выравнивании прав союзных и автономных республик. Суть же последнего состояла в том, что вместо старого союзного государства, включавшего 15 республик, предполагалось создать новое из 35 субъектов. Как планировал Горбачев, дополнительными субъектами обновленного Союза должны были стать автономии, получившие более высокий статус и выделенные из состава РСФСР. Выведение автономий из состава РСФСР резко сократило бы поддержку демократического российского руководства со стороны национально-региональных элит и поставило бы под сомнение политические перспективы Ельцина...
В любом случае, «стратегия, умышленно разработанная политическими стратегами демократического движения, особенно теми, кто работал с Ельциным, была направлена на консолидацию власти в представительных республиканских институтах, а затем на использование этих институтов в качестве рычага против центральных органов Советского государства, требуя для республик возможно больше власти. Таким образом, то, что казалось автономистским или сепаратистским движением, было также движением, направленным на выход из-под власти Советского государства и в конечном счете на освобождение от контроля коммунистической партии. Эта стратегия объясняет, почему решающая политическая борьба в 1990—1991 гг. в России сосредоточилась на усилении власти и автономии Российской Федерации... Когда Ельцин стал первым демократически избранным главой Российского государства (после выборов 12 июня 1991 г. — Авт.), возникла фундаментальная трещина между представителями политической структуры России и других республик и все более изолированной надстройкой Советского федеративного государства. На этом этапе только решительные массовые репрессии могли бы снова вернуть процесс под контроль»[515].
Однако события 19—21 августа 1991 г. в Москве ясно показали, что «центр» не способен пойти на подобные меры. Провал заговора ГКЧП, организованного частью высшего союзного руководства, был обусловлен не только сопротивлением сторонников российского парламента и оказанной им массовой поддержкой, но и расколом в среде силовых структур, представлявших собой главный инструмент путчистов. М. Кастельс отмечал: «Неудачу переворота определили два фундаментальных фактора: отношение КГБ и армии и тот факт, что в результате растущей изоляции верхушки государства коммунистическое руководство перестало понимать собственную страну. Важнейшие части сил безопасности отказались сотрудничать: элитное подразделение КГБ — группа “Альфа” — отказалось повиноваться приказу атаковать Белый дом и получило поддержку от ключевых командиров КГБ; парашютисты под командой генерала Павла Грачева объявили о лояльности Горбачеву и Ельцину; наконец, командующий ВВС генерал Шапошников пригрозил министру обороны, что будет бомбить Кремль. Капитуляция наступила через несколько часов после этого ультиматума»[516].
Таким образом, после августовских событий процесс распада СССР вступил в свою завершающую стадию. «Пока Горбачев отчаянно пытался оживить растворяющуюся коммунистическую партию и реформировать советские институты, Ельцин убедил украинского и белорусского коммунистических лидеров, быстро обратившихся к национализму и независимости, совместно выйти из Советского Союза»[517]. Окончательная же точка в истории СССР была поставлена соглашением в Беловежской пуще, подписанным тремя этими президентами 8 декабря 1991 г. Этот документ констатировал прекращение существования Союза Советских Социалистических Республик как субъекта международного права и декларировал образование Содружества независимых государств (СНГ).
С этого момента межнациональные конфликты на территории прекратившего свое существование СССР принимают форму либо межгосударственных (как в случае армяно-азербайджанского конфликта), либо гражданских (как в Молдавии, Грузии, Чечне, Таджикистане) войн. Этнонационалистические движения сыграли ведущую роль в распаде советской империи и почерпнули в этом процессе дополнительную энергию. На следующем этапе исторического развития они начинают оказывать дестабилизирующее воздействие на ситуацию уже во многих «новых» государствах. Но на соответствующих военно-политических сюжетах, поскольку они выходит за рамки нашего непосредственного предмета, мы не будем сосредоточивать внимание[518].
6.2.3 Распад СССР: сквозь призму общей модели межэтнического конфликта
Чтобы подвести некоторый теоретический итог описанию процесса распада СССР, сопоставим изложенные выше исторические факты с общей моделью межэтнического конфликта.
Во-первых, как и в большинстве подобных конфликтов, в конфликтах между народами Советского Союза достаточно четко проявилось размежевание этносов на «передовые» и «отсталые».
Так, армяне по своему социально-экономическому статусу явно опережали азербайджанцев. Это обстоятельство всегда осознавалось представителями обеих этносов и служило источником дополнительной напряженности в их отношениях. То же относилось и к различию коллективных модернизационных статусов многих народов советской Центральной Азии (например, казахов, узбеков), между которыми на протяжении 1990-х гг. происходили достаточно серьезные столкновения.
Но наиболее четко осознавали себя в качестве «передовых» по сравнению со всеми прочими нациями СССР, пожалуй, прибалтийские народы — литовцы, латыши и эстонцы. Ссылаясь на данные экономической статистики, лидеры соответствующих националистических движений доказывали, что хозяйство прибалтийских республик организовано наиболее рационально во всем Союзе, что их коренное население качественно отличается от славян по своей трудовой культуре и что, следовательно, освобождение их республик от экономической (т.е. плановой, бюджетной, налоговой и проч.) зависимости от Москвы неизбежно поведет в них к быстрому росту эффективности производства и уровня жизни.
Наконец, и среди русских многие считали, что Российской Федерации пора снять с себя бремя «вытягивания» в современность неславянских (в особенности кавказских и центральноазиатских) народов. Сторонники русского национализма в тот период много говорили о том, что России пора прекратить экономическую поддержку менее развитых республик и сосредоточиться на решении собственных проблем.
Другими словами, вся система межнациональных отношений в СССР в конце 1980-х гг. уже была пронизана взаимными оценками этносов по шкале «передовые — отсталые», которые, разумеется, только стимулировали негативные настроения и «центробежные» процессы.
Во-вторых, в ходе межэтнических конфликтов, сопровождавших дезинтеграцию Советского Союза, достаточно наглядно проявились и признаки «столкновения цивилизаций».
Так, конфликт между армянами (христианами-монофизитами) и азербайджанцами (мусульманами-шиитами) с самого начала представлял собой звено гораздо более широкого конфликта, в который были втянуты и другие народы и государства соответствующей цивилизационной принадлежности.
То же относится и к серии конфликтов между русскими и представителями титульных наций в ряде республик Центральной Азии и в особенности Северного Кавказа. Например, в ходе первой войны в Чечне (1994—1996 гг.) некоторые представители мусульманского духовенства даже пытались объявить России джихад, т.е. «священную войну». Кроме того, чеченские сепаратисты пользовались существенной поддержкой Саудовской Аравии, Пакистана, Афганистана и других мусульманских государств.
Этнокультурные различия, явно усиленные «цивилизационным фактором», сыграли огромную роль и в процессе отделения от Союза Прибалтийских республик. Католики-литовцы и исповедующие протестантизм латыши и эстонцы с энтузиазмом восприняли идеи об освобождении из-под власти «русской империи» и о «возвращении в Европу».
Даже в Украине политические события несли на себе отпечаток «столкновения цивилизаций»: известно, что наиболее активными сторонниками движения за независимость выступали представители именно Западной Украины, где в структуре населения традиционно преобладают униаты, т.е. последователи греко-католического исповедания, признающие Брестскую унию 1596 г. о слиянии католической и православной церквей под главенством римского папы.
В-третьих, национал-сепаратистские движения в республиках СССР на протяжении всей своей истории пользовались поддержкой определенных внешних сил — как политических структур, созданных за рубежом представителями соответствующих национальных диаспор, так и некоторых иностранных правительственных и международных организаций.
В связи с этим мы отмечали выше роль украинских, прибалтийских и закавказских эмигрантских организаций в становлении местных националистических движений, а также обращали внимание на поддержку, оказанную некоторыми мусульманскими государствами соответствующим движениям в республиках Центральной Азии. Разумеется, следует помнить, что подобная помощь националистам оказывалась в рамках более широкого идеологического и политического конфликта — глобального противостояния двух сверхдержав.
Что же касается завершающей стадии существования СССР, то межнациональные конфликты на его территории тогда превратились в предмет международной политики. Например, по вопросу предпочтительности тех или иных решений карабахского вопроса в 1988—1990 гг. официально высказывались такие политические институты, как Конгресс США и Европарламент...
В-четвертых, резкая эскалация межнациональных и межэтнических конфликтов на территории Советского Сокуа стала возможной только в условиях быстрого и необратимого ослабления государственной власти и фактического паралича силовых структур.
К. Мяло отмечала: «Разумеется, в приглушенном виде межэтнические противоречия существовали здесь (т.е. в СССР. — Авт.) на протяжении всего советского времени. Однако они не достигали уровня взрыва, покуда сильным было само союзное государство, своей безусловностью гасившее не только эти противоречия, но, еще более, интриги тех, кто — как внутри страны, так и за ее пределами — хотел бы использовать заложенную здесь историей взрывчатку в своих целях»[519].
Иначе говоря, только в условиях демократизации и либерализации советского режима, воспринимавшихся на периферии как «бессилие Москвы», у лидеров «националистического подполья» в республиках появились легальные возможности для пропаганды своих идей через СМИ и создания соответствующих массовых организаций.
Американская исследовательница Вики Хёсли так описывала логику вовлечения граждан в массовое националистическое движение: «Почему граждане периферийных районов включаются в антигосударственные действия? Несомненно, принципиально важную роль здесь играют националистические (сепаратистские) лидеры. Только тогда, когда сепаратистские лидеры способны продемонстрировать относительную самодостаточность территориальной единицы, посулив создание жизнеспособного государства по достижении территорией независимости, наименее склонные к риску жители региона или провинции и представители международного сообщества начинают всерьез относиться к движению за независимость. Но для того, чтобы выдвинуть тезис о самодостаточности, лидеры должны быть в состоянии продемонстрировать способность преодолеть гегемонию существующего государства. Иными словами, посредством военных действий, массовых демонстраций или каким-то иным образом им необходимо показать бессилие центральных государственных структур»[520].
Другими словами, ослабление власти союзного «центра» и рост националистических и сепаратистских настроений на «периферии» СССР в конце 1980-х — начале 1990-х гг. образовали «замыкающийся круг», т.е. оказывали друг на друга стимулирующее и ускоряющее воздействие.
В-пятых, ключевая роль в распаде СССР, так же как и СФРЮ, принадлежала определенным кругам партийно-государственной номенклатуры, чьи интересы в период перестройки совпали с интересами рвавшихся к власти «традиционных» националистов.
Отказавшись от коммунистической идеологии как средства легитимации собственной власти, подобные элиты нашли ей замену в виде специфического синтеза националистических и либерально-демократических идей. В связи с этим немецкий политолог Клаус Оффе обращал внимание на такое любопытное обстоятельство: «Задним числом экс-коммунистические элиты иногда провозглашают приверженность их страны и их самих идеологии марксизма-ленинизма не более чем тактическим шагом в целях национальной защиты, которую в обмен на принятие данной идеологии в определенной степени обеспечивал Советский Союз. Поскольку такая защита больше не обеспечивается, чистота нации, ее безопасность и сплоченность должны отныне отстаиваться сами по себе, без прикрытия марксизмом-ленинизмом»[521].
Как бы то ни было, но реальный ход политических процессов в СССР на грани 1990-х гг. ясно демонстрировал трансформацию интернациональной партийно-государственной бюрократии в систему республиканских этнократий[522]. Известный российский историк В. Волков писал: «В ряды этнократии как нового правящего слоя вливались часть старой партократии, бюрократические слои, управленцы в экономической сфере, дельцы “теневой экономики”, а также националистическая интеллигенция... Общей чертой всех этнократических кланов является их стремление к национально-авторитарным формам правления, борьба за власть, за контроль над “своей” территорией при полном игнорировании и непризнании за другими этносами тех прав, которых она добилась для себя»[523].
Распад союзного государства не привел к радикальной смене правящих элит, а лишь означал их частичное обновление при резком расширении политических и экономических возможностей по эксплуатации оставшихся под их контролем фрагментов СССР.