Обращая внимание на этот аспект политической демократизации, авторы книги «Демократизация и образы национализма в Российской Федерации 90-х годов» писали (применительно к постсоветской ситуации): «Политические системы бывшего Советского Союза и Восточной Европы ослабили уровень государственного контроля и принуждения по отношению к национализму и межгрупповой борьбе в то время, когда еще не были созданы институциональные, цивилизованные средства выражения и согласования противоречащих интересов различных групп. Многие государства — преемники бывшего Союза — сталкиваются с теми же проблемами. Как показали этнополитические кросс-национальные исследования... успех демократизации в целом и ее влияние на этнический конфликт весьма противоречивы и неопределенны»[549]. В демократизирующихся обществах этнические группы получают значительные возможности для политической мобилизации, однако у государства обычно нет ни ресурсов, ни эффективных институциональных механизмов для достижения межгруппового согласия и выработки толерантности, которые есть в государствах, имеющих более длительный опыт демократического развития. В таких условиях чрезвычайно высока вероятность того, что демократизация будет сопровождаться как этническими протестами, так и этническим насилием. Серьезный риск заключается в том, что отказ от поисков компромиссов и согласования позиций одной или всеми политически соперничающими группами может привести к гражданской войне и восстановлению режима авторитарного принуждения.
Таким образом, кажущееся парадоксом возникновение «нового национализма» на рубеже XXI в. выступает в качестве вполне закономерного, хотя и весьма опасного, чреватого многими рисками момента общего процесса глобальной демократизации. От того, смогут ли политические лидеры направить требования национальных движений в либеральное русло и адаптировать их участников к жизни в цивилизованном сообществе, зависит безопасность и благосостояние многих стран и регионов.
Александр Соловьев отмечал: «Важнейшее значение в демократизации национальных движений имеет и массовое распространение чувств толерантности, инонациональной терпимости, взаимоуважения представителей различных наций, пропаганда в обществе образцов культуры и достижение компромиссов. При этом СМИ не должны становиться на защиту интересов только лиц определенной национальности, усугубляя различия между национальными группами, способствуя расширению чувств инонациональной неприязни, распространению националистических фобий и предрассудков»[550].
В-третьих, важнейшим дополнением и стимулом политической демократизации является, без сомнения, плюрализация культуры. Собственно говоря, процесс демократизации политики можно рассматривать в качестве одного из аспектов общей социокультурной плюрализации. Именно культурные сдвиги, происходившие во всемирном масштабе во второй половине XX в., обеспечили ту социально-психологическую атмосферу, в которой стала возможной волна демократизации 1990-х гг. Общее содержание этих культурных сдвигов отражает термин «постмодерн».
Напомним читателю, что основной пафос постмодернистского отношения к культуре состоит в отрицании «метанарративов», т.е. каких-либо самодостаточных, претендующих на универсальную значимость идеологических построений или культурных образцов.
В эпоху постмодерна происходит отказ от попыток выработать тот или иной вариант «спасительного» социального дискурса в пользу свободной игры или «гибридизации» различных по своему происхождению дискурсов. Это относится к наиболее развитым странам Запада, выступающим при всех необходимых оговорках, эталоном для народов большинства стран мира.
Разумеется, идея культурной гибридизации является отрицанием ключевой для националистов всех времен и народов идеи «культурного единства».
Голландский исследователь Ян Недервеен Питерсе формулирует эту позицию следующим образом: «Концепция гибридизации предлагает противоядие от культурного дифференциализма расовых и националистических доктрин, так как берет за исходную точку тот опыт, который был в рамках этих теорий запретной темой. Она отвергает национализм, отдавая предпочтение пересечению культурных границ. Она подрывает политику формирования этнической идентичности и основы всяких притязаний на чистоту и исключительность, поскольку акцентирует размытость и подвижность культурных границ. Если модернизм выражает этос порядка, четкого разделения посредством жестких границ, то гибридизация — постмодернистскую восприимчивость к смешению, преодолению границ, неустойчивость»[551].
Другими словами, характерная для современной эпохи культурная плюрализация, сопровождающая и стимулирующая политическую демократизацию, подрывает позиции «больших» национальных культур, сформировавшихся в эпоху модерна. Соответственно теряют легитимность и опирающиеся на них «старые», или классические, национализмы[552]. И это — тенденция общемирового масштаба.
Таким образом, о соотношении, в котором в начале XXI в. находятся демократия и национализм, можно сказать в целом следующее: современная глобализирующаяся демократия, несмотря на определенные тактические компромиссы, в силу своей внутренней логики выступает в качестве оппонента всех форм старого национализма — либерально-демократического, поскольку он «национально ограничен», и авторитарного — поскольку он не только «национально ограничен», но еще и антидемократичен.
В этом смысле доминирующая тенденция к глобализации демократии, несмотря на определенные рецидивы национализма даже в развитых странах Запада, делает политический национализм «больших» наций все менее и менее актуальным. Что же касается волны «нового» национализма, прокатившейся в 1990-х гг. по многим странам Восточной Европы и бывшего СССР, то ее можно рассматривать как политическое проявление догоняющей или «запаздывающей модернизации» соответствующих обществ. Однако даже в этом случае националистические движения в очень редких случаях смогли удержаться на стратегических позициях в рамках возникших политических систем...
Так что реалии конца XX — начала XXI вв. вполне оправдывают слова авторитетного исследователя национализма Бенедикта Андерсона, который писал об угрозе «разрушения той смысловой черточки, которой в течение двух столетий были сопряжены между собой государство и нация. В лучшие для этой черточки времена, когда мечтой националистических движений было обретение собственных государств, люди верили в то, что подобного рода государства способны обеспечить им процветание, благополучие и безопасность, а также гордость и международное признание... (При этом. — Авт.) предполагалось, что этим государствам гарантировано подчинение и безраздельная преданность большинства граждан, считающих себя принадлежащими к нации. Нет ничего более сомнительного, чем долгая жизнь подобного рода предположений»[553].
Тем не менее национализм не собирается тихо и мирно покинуть историческую сцену, сдаться, так сказать, «без боя».
С одной стороны, в складывающихся исторических условиях в рамках отдельных этнонационалистических движений активизируются наиболее радикальные и экстремистские элементы. И это понятно, поскольку нарастающие и, по-видимому, неотвратимые проявления глобализации (наплыв иностранных рабочих, «макдональдизация» культуры, финансовая интеграция и проч.) — с точки зрения простых националистов, подтверждают именно их правоту. Соответственно в подобных кругах все большую популярность обретает идея бескомпромиссного сопротивления «глобальной системе», вплоть до использования террора.
С другой стороны, объективно фиксируемые негативные следствия глобализации (рост неустойчивости рынков, валютные кризисы, «утечка умов» из развивающихся стран и т.д.) также ведут к усложнению структуры политического пространства. Здесь имеется в виду постоянно возникающая в ходе исследования соответствующих феноменов необходимость отделять националистические и шовинистические реакции от проявлений здорового патриотизма. К сожалению, в подобных случаях политическая наука не может предложить какой-либо стандартный рецепт.
Именно это имел в виду непримиримый критик расово-этнических форм национализма Урс Альтерматт, когда писал о трудностях, которые испытывают исследователи, всерьез стремящиеся концептуализировать национализм: «Как же нужно дефинировать и исторически классифицировать национализм — в этом вопросе по-прежнему сильно расходятся ученые в области социальных наук. Определенное согласие существует лишь в том, что в новой европейской истории национализм представляет собой одну из самых эффективных интеграционных идеологий, с помощью которой мобилизуются народные массы... Национализм концентрирует общественные силы, пронизывая все социальные слои и идеологические позиции, и предвещает людям лучшее будущее, ссылаясь на народ и нацию. Так как людям во времена быстрых социальных перемен нужен минимум обратной связи и традиций, то динамика современной истории постоянно порождает новые националистические реакции. Крушение старого и отказ от него в кризисные времена образуют питательную почву для национализма, формы проявления которого чрезвычайно многообразны: от достойного уважения патриотизма до человеконенавистнического шовинистического национализма»[554].
Завершая нашу работу, мы надеемся, что предложенный читателю материал продемонстрировал не только всю сложность и неоднозначность соответствующей проблематики, но и ее высокую актуальность в контексте социально-политических процессов, разворачивающихся в нашей стране и мире в целом. Именно этим продиктована необходимость тщательного и взвешенного исследования проблем происхождения, эволюции и перспектив национализма как политического феномена.