Одним из посылов пропаганды, направленной на завлечение населения оккупированной территории СССР на работу в Германию, был призыв «собственными глазами… увидеть условия жизни и работы в Великогермании и сравнить их с условиями в бывшем Советском Союзе»[511] (с характерным указанием, что СССР уже якобы прекратил свое существование). Пропагандировалось, что работа в Германии – это «великая честь»[512] и поэтому «рабочие едут в Германию веселые и с песнями и жаждут познакомиться с немецкими условиями жизни»[513]. Целью таких посылов было показать «превосходство» Германии, воспитать преклонение перед ней.
Особым аспектом германской политики была борьба с советской пропагандой. Прежде всего это касалось формирования образа войны как «превентивной», а не захватнической со стороны Германии. 5 июля 1941 г. в ответ на проникнутую патриотическим чувством речь И.В. Сталина, произнесенную двумя днями ранее, германское радио объявило: «Германия совершенно не нуждается для ведения войны в зерне Украины или в нефтеисточниках Кавказа»[514]. Впоследствии публиковались материалы под общим лозунгом: «Как СССР готовил нападение на Германию». Одной из мишеней нацистской пропаганды стал советский писатель И.Г. Эренбург, обращавшийся в своей яркой публицистике к русскому национальному фактору. Оккупанты стремились опорочить его – в первую очередь указывая на еврейское происхождение[515]. В то же время нацисты сами использовали посылы советской пропаганды, к которым до войны привыкло население СССР, – в частности, антикапиталистическую риторику (жизнь под властью рейха «без капиталистов, без помещиков»)[516].
Наконец, еще одной задачей германской политики была деполитизация национального фактора, сведение его к «этнографическим» аспектам. Издававшиеся оккупантами газеты и журналы старались надеть на себя маску «национальных органов» местного населения, часто пользовались народными пословицами и поговорками, публиковали народные песни, статьи о фольклоре, «возрождении национального самосознания», истории страны, материалы по краеведению. Жителям оккупированной территории внушали, что их чаяния должны быть ограничены удовлетворением бытовых нужд[517].
Деполитизация настроений была необходима для выполнения задачи по маскировке планов колонизации оккупированных территорий СССР. Вопрос о национальном будущем народов страны обходился молчанием. План работы пропагандистов СД, изданный 29 марта 1942 г., гласил, что в беседах с местным населением необходимо избегать политических дискуссий[518]. Солдаты и офицеры вермахта получили приказ «не касаться вопросов «будущего устройства» в завоеванных областях»[519]. А. Розенберг дал указания о недопустимости высказываний, что «оккупированные… восточные области являются германской колонией и что с населением следует обращаться, как с жителями колоний», так как это способствует «сильным волнениям среди населения»[520].
Третья задача германской национальной политики – разобщение народов оккупированной территории – решалась с помощью особых мер политики и пропаганды в отношении каждой отдельной нации. Для этого Министерство «восточных территорий» изучало проблемы «взаимопонимания и взаимоотношения народов, входящих в состав СССР», советскую национальную политику, фольклор, «психологию народов СССР и происшедшие [в ней] изменения за 23 года»[521] после революции. Отслеживался национальный состав населения отдельных регионов Советского Союза[522]. Приказ руководителя РСХА Р. Гейдриха от 2 июля 1941 г. гласил: «Необходимо класть в основу [политики] различия между отдельными народностями… и, где только возможно, использовать их для достижения цели». Было предписано обращаться к гражданскому населению «на его собственном языке», «говорить только о русских (не о великороссах), об украинцах (не малороссах), о белорутенах[523] (не белорусах), о Советском Союзе (не просто России)», так как «Россией является лишь территория, населенная русскими»[524].
Разобщение народов осуществлялось не только на оккупированной территории, но и в отношении «остарбайтеров», к которым применялся дифференцированный подход по национальному признаку[525]. Разобщение происходило даже в рамках одной и той же нации. В населенных пунктах прифронтовых районов была создана такая обстановка, чтобы жители не могли общаться друг с другом без надзора оккупантов или старост[526], а также контактировать с советскими партизанами. Некоторым крестьянам германские власти раздали скот и иное имущество, отобранные у жителей других деревень, после чего натравливали их на первых[527].
Политика оккупационных властей в отношении русского народа базировалась на трех аспектах – этнопсихологическом, антисоветском и «прогерманском». Первый заключался в том, чтобы сделать «сильный упор на русскую душу», то есть на ментальную, а не политическую составляющую национального фактора. Оккупанты рассчитывали, что русское население отвергнет «какие-либо политические лозунги», так как «перегружено» ими при советской власти[528], и это должно было помочь предотвращению перехода национальных чувств в политические притязания. Поэтому был наложен запрет на то, чтобы не только «заикаться о будущем России, а и употреблять само слово «Россия»[529].
Антисоветский аспект был реализован в отношении русского народа через пропаганду, что все «советское» является врагом «русского», а «прогерманский», разумеется, был направлен на воспитание дружественного отношения к Германии и немцам. Нацистские пропагандисты считали, что «русское население хочет узнать… о Германии, национал-социализме и фюрере», и разрабатывали материалы на эти темы, «адаптированно к русскому менталитету»[530]. В пропаганде использовались также манипулятивные и провокационные методы. Например, было распространено «Официальное сообщение Германского Верховного Командования» о мифических «зверствах советских властей в отношении германских военнопленных». Сообщалось, что власти рейха воздерживаются от публикации этих материалов в Германии, чтобы «препятствовать возникновению ненависти у немецкого народа к русскому»[531].
Несмотря на то что оккупанты стремились удержать русский национальный фактор в деполитизированных рамках, некоторые круги рейха придерживались другого мнения. Считая, что власть и население в СССР находятся в состоянии антагонизма, они выдвигали идею о создании «альтернативного русского правительства». Особая роль в этом проекте отводилась русским эмигрантам[532]. В марте 1942 г. в недрах вермахта был разработан меморандум, в котором говорилось о необходимости «идеи национальной России, свободной от большевизма»[533]. Одновременно был начат поиск «вождя», который повел бы русский народ на «борьбу против большевизма, за новую Россию»[534]. Предполагалось, что формирование марионеточного «русского правительства», особенно в случае успеха летнего наступления вермахта в 1942 г., сможет изменить ход военных действий, а также склонить Болгарию к участию в войне против СССР[535]. Русские эмигранты были готовы принять участие в таком проекте[536]. После начала войны они стали проникать на оккупированную территорию Советского Союза. В 1941 г. были созданы подпольные группы «Народно-трудового союза» (НТС) в Смоленске, Минске и Витебске[537].
Тем не менее «русское правительство» германскими властями создано не было ввиду противоречия этой идеи целям нацистской войны против СССР. Оккупированная территория России оставалась под военным управлением, и на ней не было организовано даже централизованное «местное самоуправление». Не были официально привлечены к сотрудничеству и основные белоэмигрантские круги. Тем деятелям эмиграции, которые, как видный деятель РОВС А.А. фон Лампе, предложили нацистам свои услуги, было указано «сохранять спокойствие, не обращаться с проектами, воздерживаться от критики и комментариев». Эмигранты для себя объясняли это тем, что иная политика дала бы советскому руководству возможность вести пропаганду, что «с немцами идут «помещики» и «офицерье»[538]. В то же время многие авторитетные в эмигрантской среде лица выступили с антинацистскими заявлениями или отказались подписать антисоветские воззвания; среди них были А.И. Деникин, В.А. Маклаков, митрополит Евлогий (Георгиевский) и великий князь Владимир[539].
Единственный значимый факт наличия самоуправляемой русской гражданской и военной администрации был допущен германскими властями на территории нескольких районов Курской и Орловской областей, с центром в поселке Локоть («Локотской особый округ», или «Локотская республика»)