[567]. В ответ он ушел в лес с отрядом в 100 чел.[568] и начал партизанскую борьбу как против германских оккупантов, так и против советских партизан[569] и, по некоторым данным, даже заключал перемирие с советскими партизанами[570]. К концу 1942 г. отряды «бульбовцев» насчитывали до 5 тыс. человек[571].
Политика в отношении белорусского народа имела своей основной задачей разжечь русофобию и «оторвать» белорусов от русских. С этой целью пропагандировалась особая «белорутенская»[572] идентичность: белорусы были переименованы в «белорутенов», а Белоруссия – в «Белорутению». Германская пропаганда стремилась доказать белорусам, что их «враги» – это русские, а также поляки и евреи. В опубликованной в июле 1942 г. в журнале Nationalsozialistische Parteikorrespondenz статье генерального комиссара Белоруссии В. Кубе под названием «Белорутены»[573] говорилось, что «в ходе истории белорутенский народ вместе с украинцами стал объектом беспощадной политики русификации, так что… поверил сам в то, что духовно является отделенной частью «великого» русского «брата»[574]. Преподавание истории в школах оккупированной Белоруссии должно было «продемонстрировать… отсутствие единой тенденции в развитии Белоруссии и России». На противодействие «русскому влиянию» также было направлено культивирование белорусского языка. Нацистская пропаганда подчеркивала, что «во времена советского владычества были приняты все меры» к его «искоренению». Германские власти запретили в Белоруссии употребление русского языка, а также пытались перевести белорусский язык на латиницу[575].
Широко использовались антисоветский и «прогерманский» факторы. Особо критиковались советская национальная политика и «пролетарский интернационализм» с целью доказать, что «общечеловеческая культура достигается только через культуру национальную». Белорусам внушали, что они – арийцы, «славянские немцы», название «Русь» происходит от старонемецкого слова «ротсман» («гребец», «морской человек»), а «Белая Русь» – это «свободная Русь, независимая, не порабощенная татарами» (в отличие от «Москвы»)[576]. Германская пропаганда утверждала, что «белорутены в течение более чем тысячелетия получили порцию здоровой нордической крови». Генеральный комиссар В. Кубе пытался доказать белорусам, что «Москва – это смерть народов», а «Германия – это европейская жизнь и европейская свобода»[577].
На оккупированной территории Белоруссии организация центрального «самоуправления» на первом этапе войны была отложена, так как, по мнению германских властей, только «немногие белорусы оказались пригодны для сотрудничества». Попытки вернувшихся в Белоруссию политэмигрантов добиться от германской администрации самоопределения ни к чему не привели. В октябре 1941 г. оккупанты создали «Белорусскую народную самопомощь» – организацию из местного населения, которая занималась вопросами просвещения, благотворительности и пр., а также помогала в борьбе с партизанами[578]. По решению А. Розенберга, «Самопомощь» была призвана стать «единственной признанной белорутенской молодежной организацией». В. Кубе обыграл создание такого чисто формального и подконтрольного органа тем, что германские власти из лучших побуждений «не предлагают белорутенам парламентское фиглярство и демократическое шутовство»[579] (фактически это был завуалированный отказ в реализации политических прав). В Вильнюсе был создан Белорусский национальный комитет под руководством ксендза А. Станкевича, который подбирал кадры для белорусских школ и распространял пропагандистские издания[580].
Политика оккупационных властей в Восточной и Западной Белоруссии проводилась по-разному. В западной части она была более мягкой: скот у крестьян не был реквизирован, население не подвергалось депортации и мобилизации, натуральный налог собирался через местных полицейских. В то же время оккупанты разжигали рознь между белорусским, польским и литовским населением[581]. В Восточной Белоруссии политика была намного более жесткой ввиду сопротивления, которое развернулось здесь с первых недель войны, – проводились карательные акции, уничтожение мирного населения, сжигание деревень и т. д.
К польскому населению оккупированной территории СССР германские власти проявили относительно мягкое отношение. Руководитель РСХА Р. Гейдрих 1 июля 1941 г. издал приказ, в котором выражал уверенность, что «поляки… будут проявлять себя… антикоммунистически… и антисемитски», и поэтому приказал «настроенных таким образом поляков» использовать «в качестве инициативного элемента… как при погромах, так и в качестве осведомителей»[582]. В свою очередь, германская пропаганда настраивала поляков в антисоветском, русофобском и антисемитском духе[583].
Действительно, оккупационные власти были вынуждены опереться на «польский элемент» – в частности, в Белоруссии, где констатировалось «отсутствие белорусских специалистов». Вплоть до весны 1942 г. нацисты предпочитали назначать бургомистрами, волостными старостами и солтысами[584] поляков. Доля поляков в полицейских формированиях в Белоруссии составляла не менее 10 %[585]. Однако затем отношение к польскому населению было пересмотрено – во-первых, ввиду того что поляки резко подчеркивали свою национальную идентичность, в том числе «отказывались говорить иначе, чем по-польски». Во-вторых, германские власти отмечали, что назначение поляков на административные и полицейские должности «оскорбляет» представителей коренных народов. Поэтому было приказано «постепенно удалять поляков с руководящих и привилегированных постов и заменять их украинцами или русскими», отдавая «предпочтение украинцам»[586].
Политика нацистов по отношению к литовцам, латышам и эстонцам существенно отличалась от политики в отношении славянских народов, как это и было запланировано. Прибалтийским народам были даны обещания «достойного устройства» их национальной судьбы. Так, в ноябре 1941 г. было объявлено, что «Эстонии принадлежит в рамках Германской империи большая будущность», к ней «будет присоединен Ленинград и вся Ленинградская область» и «сотрудничающие с немцами эстонцы буду господами положения в этой вновь созданной обширной восточной области»[587]. В Прибалтике был установлен намного более мягкий, чем в русских регионах, оккупационный режим. Более лояльное отношение оккупантов к прибалтам было особенно заметно в сравнении с отношением к русскому населению Прибалтики[588]. Заискивающе себя вели оккупационные власти также с финно-угорским населением Ленинградской области[589].
Оккупационные власти строили свою политику на разжигании ненависти прибалтийских народов к русским. История прибалтов изображалась как «непрерывная борьба с русскими», которые якобы «закабаляли прибалтов»[590] и «разлагали» их культуру[591]. Широко использовался антисоветский фактор. Так, в Каунасе в августе 1942 г. было организовано собрание бывших депутатов Литовского народного сейма, на котором те выступили с антисоветскими речами[592]. Германская пропаганда муссировала вопрос о советских депортациях из Прибалтики, осуществленных в середине июня 1941 г. Оккупанты утверждали, что «у большевиков был план вывезти весь эстонский народ к себе, а русских поселить в Эстонии, и только начало войны помешало этому»[593].
Одновременно педалировалась историческая связь Прибалтики с Германией, «кровная» принадлежность прибалтов «к семье европейских народов»[594]. Нацистская пропаганда пыталась внушить, что «немцы во все века помогали прибалтам избежать русского рабства», что их с немцами связывает «общность судьбы», а также предлагали забыть предыдущие «недоразумения» и установить «тесную дружбу»[595]. Особый всплеск «прогерманской» пропаганды в Прибалтике произошел летом 1942 г., когда торжественно отмечалась годовщина «изгнания большевиков». В Эстонии эта пропагандистская акция включала возложение венков к «памятникам свободы» и на могилы германских и эстонских солдат. Был организован визит в Эстонию группы германских школьников с целью пропаганды Гитлерюгенда. Общей целью этих мероприятий было «воздействие на эстонское национальное самосознание с акцентом на германо-эстонское сотрудничество»[596].
Особая ситуация сложилась в восточной части Латвии (Латгалии), где значительную часть населения составляли русские. Если в других районах республики германские власти заигрывали с местным населением, то их методы в Латгалии были ближе к тем, которые применялись на оккупированной территории России. В то же время оккупанты пытались использовать в своих интересах негативные проявления национального фактора, разжигая вражду между латышами, латгальцами и русскими. Для этого нацисты объявили себя здесь «защитниками русских». Они назначали в органы «самоуправления» русских, которых «натравливали на латышей». В Абренском уезде обучение в школах происходило на русском языке. Педалирование оккупантами «русского фактора» в Латгалии снизилось, когда в этом регионе развернулось просоветское сопротивление