Вариативность германской религиозной политики заключалась, во-первых, в маневрировании между разными течениями православия на Украине. Во-вторых, она проявилась в разном отношении к РПЦ: если на Украине поддержка деятельности православных сепаратистов и УГКЦ имела своей целью подорвать позиции Московской патриархии и оторвать украинское население от православия, то на северо-западе России оккупационные власти инициировали и поддерживали деятельность «Псковской миссии», созданной в рамках РПЦ.
Эффективность нацистской религиозной политики была высокой в первые месяцы оккупации. «Религиозное возрождение» получило одобрение со стороны населения оккупированной территории. Германские власти смогли инициировать раскол православия на Украине и в Белоруссии. Однако впоследствии произошло снижение эффективности, в том числе из-за враждебного отношения оккупантов к духовенству и верующим[875], а также понимания некоторыми священнослужителями антирелигиозного характера нацистской власти. Не способствовали эффективности германской политики и недостатки в кадровой работе – например, оккупанты иногда назначали священников из числа «пьяниц и развратников, не пользующихся никаким авторитетом у населения»[876]. Отсутствие достойных кадров духовенства привело к тому, что, по данным германских властей, к началу 1942 г. «население, устремлявшееся к любому попу на первом этапе наступления [вермахта]… по большей части утратило свой интерес к церкви»[877].
Советская религиозная политика на оккупированной территории страны была реализована в рамках нового курса, направленного на нормализацию отношений с конфессиями – прежде всего с Русской православной церковью. В первый период войны советская политика не имела широкой масштабности и заключалась в основном в реализации контрмер, направленных на предотвращение церковного раскола, религиозного коллаборационизма и противодействие нацистской пропаганде «безбожности СССР». В то же время ее эффективность была достаточно высокой. Распространение информации о прекращении гонений на религию и патриотические призывы конфессий оказали значительное воздействие на население оккупированной территории СССР. Германские власти вынуждены были принимать контрмеры – вплоть до расстрела священников за чтение перед паствой патриотических обращений РПЦ[878]. Церковные сепаратисты на Украине признавались, что встречали серьезное противодействие со стороны представителей духовенства, которые ориентировались на Московскую патриархию[879]. Антинацистские настроения германские власти отмечали у православных священнослужителей даже в эстонской глубинке – например, на острове Сааремаа в июле 1942 г.[880] В то же время, очевидно, советская религиозная политика не оказала значительного воздействия на «неправославное» духовенство и верующих – униатов на Украине, католиков и протестантов в Прибалтике, мусульман в Крыму.
§ 4. «Бороться вместе с Вермахтом против большевиков»: национальный фактор в военном коллаборационизме (формирования «Хиви» и «Шума»)
Ориентация на быструю победу в войне делала для руководства нацистской Германии ненужной разработку программы военного сотрудничества с народами Советского Союза[881]. 16 июля 1941 г. Гитлер издал приказ, что в оккупированных областях «никто другой, кроме самих немцев, не должен носить оружие»[882]. Такое отношение к военному коллаборационизму основывалось и на расовых предрассудках: для нацистов было неприемлемым какое-либо «военное братство» с представителями народов СССР[883].
Тем не менее ограниченное сотрудничество допускалось – во-первых, в диверсионно-разведывательной сфере. Весной 1941 г. абвер совместно с ОУН сформировал два украинских батальона, названные «Роланд» и «Нахтигаль»[884]. В октябре того же года в рамках абвера были созданы «Горский» и «Туркестанский» батальоны, которые были направлены на Южный фронт[885]. Во-вторых, в начале войны вермахт пользовался услугами перебежчиков: в июле 1941 г. было создано подразделение в составе 396 эстонцев – дезертиров и военнопленных[886], в августе 1941-го – казачий кавалерийский полк под командованием бывшего майора Красной армии И.Н. Кононова, перешедшего на германскую сторону[887]. Эти подразделения были малыми по численности, а их национальная окраска использовалась в основном в пропагандистских целях.
В-третьих, в тыловых районах оккупированной территории было санкционировано создание полицейских подразделений из представителей местного населения с целью «сэкономить» людские ресурсы Германии. Согласно приказам Г. Гиммлера от 25 и 31 июля 1941 г. была начата вербовка в военизированные вспомогательные силы[888], которые фигурировали под названиями «стража порядка», «служба порядка», «организация самозащиты»[889], подчинялись командным инстанциям вермахта или СС и несли охранную службу, иногда участвуя в карательных операциях[890]. 6 ноября 1941 г. по приказу Г. Гиммлера все такие части были объединены во «Вспомогательную охранную службу полиции порядка» («Шума», от «Schutzmannschaft»)[891]. Численность «вспомогательной полиции» была установлена в пределах 0,3–1 % от численности населения конкретного населенного пункта[892]. К сентябрю 1942 г. оккупанты заменили многие тыловые части вермахта на такие формирования[893].
На Украине вспомогательные полицейские формирования фигурировали под названиями «Украинская народная самооборона», «Украинская добровольческая армия»[894], в Белоруссии – «Белорусская краевая самооборона» и т. п. К концу августа 1942 г. во «вспомогательной полиции» на Украине служило 150 тыс. чел.[895] В июне 1942 г. «Белорусская самооборона» была преобразована в «Белорусский охранный корпус», состоявший из шести батальонов[896]. На территории Западной Украины, Западной Белоруссии и Виленского региона германские власти разместили польские полицейские батальоны, созданные как из местных жителей, так и переведенные из Генерал-губернаторства (т. н. «синяя полиция»)[897]. В Крыму были сформированы крымско-татарские «отряды самообороны»[898], которые в июле 1942 г. были сведены в батальоны «Шума» (к ноябрю 1942 г. было создано восемь таких батальонов)[899]. Крымско-татарские подразделения занимались выявлением советско-партийного актива и пресечением деятельности партизан, несли охранную службу в тюрьмах и лагерях СД, лагерях военнопленных[900].
В Литве в полицейские части влились участники антисоветских повстанческих групп[901], и здесь была полностью воссоздана полицейская администрация бывшей Литовской республики[902]. В Латвии активное участие в формировании полицейских отрядов принимали члены организации «Айзсарги»[903]. В феврале 1942 г. численность полицейских в этом регионе достигла 14 тыс. чел.[904] В Эстонии была вновь создана организация «Омакайтсе»[905], члены которой принимали участие в карательных акциях, обеспечивали охрану тюрем, концлагерей, важных объектов[906]. К концу 1941 г. в «Омакайтсе» состояло 43 757 чел.[907] Прибалтийские подразделения полиции пользовались большим доверием со стороны оккупационных властей. В каждом из них был только один немецкий офицер-наблюдатель[908].
Вербовка гражданского населения во «вспомогательную полицию» была регламентирована приказами германского командования, согласно которым к службе привлекались «особо надежные жители», которые «боролись с большевизмом или настроены антибольшевистски». Были даны указания «привлекать к этому столько людей, сколько необходимо», но при этом должны были «принципиально исключаться члены коммунистической партии, активисты и сочувствующие коммунизму», приверженцы ОУН и уголовные преступники[909]. Таким образом, оккупанты пытались пресечь проникновение в полицию и охранные подразделения идейных врагов нацизма, а также скатывание этих подразделений в «уголовщину». На практике в основном вербовались лица, «антисоветски настроенные»[910] или скомпрометировавшие себя при советской власти, а также лица, которые стремились избежать трудовой мобилизации, дезертиры из Красной армии, криминальные и полукриминальные элементы