[911]. На Украине, несмотря на запрет, в формировании полиции (равно как и местных органов «самоуправления») сыграли значительную роль украинские националисты[912].
До конца 1942 г. в основном сохранялся добровольный принцип комплектования полицейских и охранных подразделений[913]. Мотивация для вербовки прежде всего была основана на экономическом факторе – получении денежного, продовольственного, вещевого довольствия и других материальных благ – например, полицейские получали земельные наделы за участие в борьбе с партизанами[914]. Другой аспект мотивации был обусловлен германской пропагандой, под влиянием которой у части населения оккупированной территории сложилось впечатление, что Советский Союз разгромлен и прекратил свое существование. Так, в деревне Теребушки Суземского района Орловской области[915], по данным советской разведки, «все трудоспособные мужчины… под воздействием… фашистской агитации поверили, что Красная армия уничтожена, и поступили в полицию»[916].
Полицейские и охранные подразделения, которые иногда имели некоторые «национальные» атрибуты (эмблемы, кокарды и пр.[917]), тем не менее национальными формированиями не являлись. Многие из них не были сформированы строго по национальному признаку: так, в созданный в конце июня 1941 г. в райцентре Володарск-Волынский отряд «украинской полиции» были включены восемь бывших красноармейцев – по национальности грузины и узбеки[918]. Характерным фактом, подтверждающим «безнациональный» характер полицейских формирований, является то, что, согласно приказу германского командования от 12 сентября 1942 г., полицейским было запрещено петь народные песни. Вместо них должны были исполняться немецкие песни[919].
В то же время по инициативе местных оккупационных властей при вербовке в некоторые формирования был использован национальный фактор. Так, охранно-карательное подразделение «Осинторфская бригада»[920], созданное в мае 1942 г., с июля того же года получило название «Русская национальная народная армия» (РННА) и позиционировалась нацистской пропагандой как ядро «армии освободителей России от сталинского гнета». (В декабре 1942 г. РННА была почти полностью разбита, а часть ее контингента перешла на советскую сторону, после чего «армия» была расформирована[921]). Подразделение СС «Дружина», получившее традиционное русское название, было сформировано в апреле 1942 г. под командованием В.В. Гиля (бывший подполковник РККА, начальник штаба 29-й стрелковой дивизии, попал в плен летом 1941 г.)[922] и дислоцировано в районе города Невель Полоцкой области[923].
Национальный фактор был использован в 1942 г. для вербовки в Эстонии. Когда выявилось, что набор добровольцев малоуспешен, германские власти провозгласили, что эстонцы – это «первый народ, побывавший под советским владычеством, которому предоставлена возможность создать свой собственный «легион», сражающийся под эстонским национальным флагом против коммунизма». Оккупантам удалось сыграть на шовинизме части эстонского населения, которая считала, что «превосходит литовцев и латышей – и расово, и в солдатской доблести»[924]. Однако использование национального фактора во всех перечисленных выше случаях было пропагандистским. Русские, эстонские и другие полицейские и охранные подразделения «национальными» не являлись.
Национальный фактор в деятельности полицейских и охранных подразделений в первый период войны проявился в основном в их использовании оккупантами для разжигания национальной вражды на оккупированной территории СССР. Для этого украинских полицейских направляли в Белоруссию, литовцев, латышей и эстонцев – на Украину[925] и в Белоруссию[926]. Полицейские отряды, созданные оккупантами, совершили многочисленные преступления против гражданского населения. На Украине Киевский и Буковинский курени (подразделения «вспомогательной полиции») занимались уничтожением еврейского населения и пленных красноармейцев[927]. Деятельность польской полиции была отмечена жестокой расправой с украинским, белорусским, литовским населением[928]. Крымско-татарские батальоны совершали карательные акции в отношении населенных пунктов, жители которых взаимодействовали с советскими партизанами[929]. При участии местных коллаборационистов только за первый месяц оккупации Латвии было уничтожено 30 тыс. евреев[930].
Несмотря на создание германскими властями в течение первого полугодия оккупации разнообразных полицейских и охранных отрядов, служба представителей народов СССР в вермахте нацистским руководством до конца 1941 г. санкционирована не была. Исключением стали только казаки. Гитлер одобрил их прием в вермахт, в составе которого, кроме уже упоминавшегося подразделения под командованием И.Н. Кононова, были созданы кавалерийские казачьи сотни и полки[931].
Тем не менее из-за того, что в германской армии все острее вставала проблема пополнения, уже в первые недели войны, несмотря на запрет Гитлера, командиры частей вермахта самостоятельно принимали решение о привлечении к тыловой службе представителей народов СССР[932]. Одним из наиболее удобных для вербовки контингентов были советские военнопленные, численность которых к концу 1941 г. составляла до 3,35 млн чел.[933] Когда летом 1941 г. германское командование освободило часть советских военнопленных, определенное число их было оставлено в вермахте на положении «добровольцев» («хиви», от «Hilfswilliger»), работавших в качестве конюхов, водителей, поваров, проводников, переводчиков и порученцев[934].
К ноябрю 1941 г. некоторые командиры вермахта приняли самовольное решение вооружить «хиви» и создать из них вспомогательные подразделения с целью восполнить тыловые части по борьбе с партизанами[935]. В группе армий «Центр», потери которой к этому времени составляли 18–20 % личного состава[936], были сформированы первые шесть вооруженных батальонов «хиви», которые получили название «восточные формирования»[937]. Их создание вызвало негодование Гитлера, который 10 февраля 1942 г. запретил дальнейшую деятельность в этой сфере. Однако командование частей вермахта пыталось обойти приказ «фюрера». К концу апреля 1942 г. численность «восточных формирований» достигла 200 тыс. чел.[938], причем командование на местах нередко скрывало численность «добровольцев» от своего руководства в Берлине[939]. На фронт были направлены и некоторые ранее созданные полицейские и охранные подразделения – в частности, литовские, латышские, эстонские[940] и крымско-татарские[941].
Для решения задачи по вербовке «добровольцев» среди советских военнопленных использовались нечеловеческие условия их содержания (особенно много советских пленных – около 2,2 млн чел. – погибло зимой 1941–1942 гг.[942]). По воспоминаниям пленных, вербовка проводилась следующим образом: «Сначала морят голодом… а потом опрашивают, «кто хочет лучше питаться». Из изъявивших желание «лучше питаться» отбирают тех, кто помоложе и покрепче физически, и заставляют под диктовку писать прошения». Иногда пленным предлагали «вступить в немецкую армию на общих условиях (питание и обмундирование такое же, как и немецким солдатам)». В процессе вербовки оккупанты использовали просчеты политики СССР по отношению к советским военнопленным. В одном из документов, изданных 9 февраля 1942 г. командованием 2-й танковой армии вермахта, говорилось: «Русские военнопленные, убежавшие из немецкого плена и вернувшиеся в Красную Армию, содержатся в специальных лагерях НКВД. Об этом следует… сообщить всем военнопленным. Нужно указать на то обращение, которое ожидает их в руках НКВД». «Добровольцев» также запугивали, что их заявления о вступлении в германскую армию якобы направлены «в особые отделы Красной Армии» и поэтому при переходе на советскую сторону их «расстреляют, как изменников»[943].
Русский национальный фактор в первый период войны использовался для привлечения «добровольцев» в основном лишь как манипулятивное средство агитации. Советским военнопленным объявляли, что «создана национальная русская армия», ведется набор в «русский добровольческий корпус, образующийся на территории Польши» (на самом деле такого формирования не существовало). Нацисты предупреждали, что те пленные, которые «откажутся вступить в добровольческий корпус, не будут иметь прав в будущей «свободной» России»