[1494]. Около трети всех крымско-татарских батальонов были разоружены, остальные выведены в Румынию[1495]. Также были разоружены 653, 668 и 669-й «восточные батальоны», 198-й армянский полк, 8-й туркестанский батальон и другие подразделения. Отмечались и такие случаи, как расстрел оккупантами «добровольцев», которые отказались участвовать в карательных акциях против партизан[1496].
Причина «нелояльности» формирований, созданных оккупантами из советских граждан, состояла в том, что многие «добровольцы» пошли в эти формирования по мотивам спасения от голода и зверств, чинимых нацистами в лагерях военнопленных, и некоторые из них лелеяли надежду при первой возможности сбежать к партизанам или перейти линию фронта[1497]. По советским оценкам, уже осенью 1942 г. около 70 % военнослужащих «туркестанского легиона» были настроены враждебно по отношению к оккупантам. Они «выжидали, что произойдет дальше», и надеялись, что им «удастся вырваться из рук немцев и перейти на сторону Красной Армии»[1498]. В 1943 г. многие русские «хиви» при отступлении вермахта хотели «отстать» от его частей, чтобы «дождаться русских», но не сделали этого потому, что «боялись немцев»[1499]. Азербайджанцы, которые принимали участие в европейском движении Сопротивления, перед этим бежали из «азербайджанского легиона»[1500].
Германские власти осознавали невысокую боеспособность «восточных частей» и изначально относились к ним с недоверием. В ориентировке Главного штаба ОКХ указывалось, что «необходимо установить неслужебное наблюдение за добровольцами, их связями и сношениями», а также «не допускать… добровольцев к местам, откуда могут быть получены данные о секретных процессах (например, в канцеляриях, на почтовых базах и т. д.)»[1501]. При отправке на фронт грузинским «легионерам» выдали винтовки советского производства без патронов. Патроны (по пять штук) дали только при подходе к фронту. По показаниям перебежчиков из «туркестанского легиона», оккупанты им «не особенно доверяли», а также «боялись вводить в бой части, скомплектованные из русских военнопленных»[1502].
Особенно массовыми дезертирство и переход «легионеров» на советскую сторону стали после коренного перелома в войне – с июня по декабрь 1943 г. перешли около 10 тыс. чел.[1503] Дезертирство в некоторых коллаборационистских подразделениях доходило до 10 % личного состава[1504]. Советская разведка отмечала, что среди «легионеров» «участились случаи отказа от выполнения боевых приказов и перехода на сторону партизан», при этом «особенное возмущение вызывает требование немцев о принесении присяги «на верность фюреру». Политико-моральное состояние «легионеров» оценивалось как «низкое». Число перешедших могло быть и бóльшим, так как многие «добровольцы» отказались от перехода под воздействием нацистской пропаганды, утверждавшей, что «русские мучают пленных»[1505].
В сентябре 1943 г. Гитлер и В. Кейтель возложили на «восточные формирования» часть вины за поражение на советско-германском фронте, в частности за разгром на Курской дуге[1506]. Был сделан вывод о низкой боеспособности «легионов»[1507]. Поэтому Гитлер приказал распустить «восточные формирования», а их военнослужащих направить на фабрики и в шахты. Однако при все возрастающем давлении Красной армии разоружение этих частей было признано нецелесообразным[1508]. В результате был найден компромисс: в сентябре – октябре 1943 г. практически все «восточные формирования» были переведены с советско-германского фронта на запад Европы[1509].
Итак, второй период Великой Отечественной войны характеризовался переходом германских властей к «добровольно-принудительной» мобилизации части населения оккупированной территории СССР, что было обусловлено истощением людских ресурсов Третьего рейха. При осуществлении мобилизации широко применялась мотивация с использованием национального фактора. Вариативность в его использовании соответствовала общим изменениям германской национальной политики, происшедшим во второй период войны.
Эффективность использования национального фактора в реализации германской программы расширения военного коллаборационизма была невысокой. На территории России, Белоруссии, Центральной и Восточной Украины мобилизация была в значительной степени принудительной. В Прибалтике, где часть населения была готова к борьбе против СССР, эффективность мобилизации тем не менее была невысокой, одной из причин чего было отсутствие реальной самостоятельности коллаборационистских формирований. «Национальная принадлежность» прибалтийских «легионов» была лишь пропагандистской ширмой, так как все эти подразделения находились под командованием немцев. Значительная часть вооруженных формирований из представителей народов Советского Союза показала низкую боеспособность, склонность к дезертирству и переходу на сторону партизан и Красной армии. Этому способствовали как принудительность мобилизации, так и коренной перелом в войне.
§ 5. «Немцы хуже, чем большевики»: воздействие национальной политики СССР и Германии на население оккупированной территории
Во второй период Великой Отечественной войны в настроениях населения оккупированной территории СССР произошли изменения, хотя его политический раскол продолжался. В ноябре 1943 г. советские власти отметили, что «два с лишним года оккупации наложили отпечаток на население» в том числе потому, что германские власти «бомбардировали психику людей, чтобы сбить их с толку»[1510].
Эффективным ходом германской политики была игра на антисоветских настроениях. Так, материалы, посвященные разоблачению репрессивной политики СССР, встречали «интерес русского населения». Показанный в Прибалтике фильм «ГПУ» был воспринят с вниманием, как и книга «Ужасный год» (о «советской оккупации 1940–1941 гг.»)[1511]. Часть русского населения с интересом отнеслась к деятельности А.А. Власова, возлагая на него и «Русский комитет» «большие надежды»[1512]. (В то же время в кругах «старых русских», в частности среди русского населения Таллина, Власов «встретил сильное недоверие», так как они предпочли бы видеть на его месте «генерала из царского времени»[1513].) На Украине ходили слухи, что в скором времени будет заключен мир и ее территория «останется у немцев», «не будет колхозов и советской власти»[1514]. В таких настроениях отразились не только недовольство отдельными аспектами советской власти, но и общая усталость от войны.
В определенной степени эффективной была нацистская политика на Дону, Северном Кавказе и в Калмыкии, где оккупация длилась недолго. Прогерманские и антисоветские настроения были ярко выражены среди части казаков, которая «с радостью встречала немцев»[1515], ожидая отмены колхозов, дозволения выбирать атаманов, а в идеале – дарования полной автономии и союзнических отношений[1516]. В германских сводках отмечалось, что на Дону «общее настроение казаков было антибольшевистским»[1517]. Генерал П.Н. Краснов в письме Е.И. Балабину сообщал: «В станицах избраны атаманы, в округах – окружные атаманы, работающие с германской комендатурой в полном согласии»[1518].
На Северном Кавказе нацистская пропаганда имела «хорошую отдачу», а советская «контрпропаганда изначально не произвела впечатления на представителей горских народов»[1519], часть которых приветствовала оккупантов, особенно из-за того, что они распустили колхозы[1520]. Характерной особенностью горских регионов были прогерманские настроения значительного числа советских и партийных работников[1521]. НКВД и местные власти смогли частично нейтрализовать деятельность антисоветских элементов, однако некоторая их часть перешла на нелегальное положение и ушла в горы, пополнив бандповстанческие формирования, о деятельности которых как минимум с начала 1942 г. было известно на германской стороне[1522]. В Калмыкии некоторая часть населения положительно отнеслась к приходу оккупантов[1523]. Хотя, по советским данным, таких было «абсолютное меньшинство»[1524], в период оккупации эти «элементы» развили широкую антисоветскую агитацию[1525].
Тем не менее снижение эффективности германской национальной политики, которое началось ранее, во второй период войны усилилось, и недостатки германской политики значительно превзошли ее эффективные аспекты. Отношение к оккупантам со стороны населения существенно ухудшилось. Германские власти отмечали, что если «во время наступления (имелся в виду 1941 г. –