доказательства нового дискретного понимания времени, его зигзагообразной природы. Эксперимент, произведенный в лаборатории Гопса, внес нечто принципиально новое в понимание сущности актерской игры. Актер не играет с действительностью, а скорей действительность играет с ним. На время он становится другой личностью.
Статья была длинная, и я не намерен пересказывать ее содержание.
Я отложил журнал и облегченно вздохнул. Чтение статьи Гопса было похоже на сеанс гипноза.
— Ну, что теперь скажете, милый Дадлин? — спросила Елизавета Меб.
— Он прав только в одном, — ответил я, — в каждом современном человеке живет актер. Меня удивляет, что вульгарный и недалекий Гопс мог так тонко изложить эту не лишенную остроты и наблюдательности мысль.
— Вы обратили внимание на второстепенное, — сказала Елизавета Меб. — Разве вас не возмутила попытка мещански опошлить и исказить смысл вашей физической идеи? Он пишет, что он убедил актера Джонса в том, что Джонс уже больше не Джонс, а Эдгар Аллен По, вызванный из прошлого.
— А может, он и в самом деле убедил его, Елизавета?
— Но какое право имел он это делать? С точки зрения этики это преступно.
— Не будем говорить об этике, Елизавета. Это далеко нас заведет. Я не вижу ничего преступного в том, что Гопс помог Джонсу войти в свою роль и талантливо ее сыграть. Если рассуждать так, как рассуждаете вы, то нужно признать каждого режиссера уголовным преступником.
— Не спорю, — сказала Елизавета. — Режиссеры далеко не преступники. Во всяком случае, не все. Но обратили ли вы внимание на другое?
— Что вы имеете в виду?
— Меня возмущает логическая непоследовательность Гопса. В начале статьи он намекает, что Эдгар По был возвращен из прошлого для экспериментального подтверждения вашей гипотезы, а в конце он становится скромным и объясняет психологическое превращение Джонса его слепой верой в вашу теорию.
— Что ж, это мне даже лестно.
— Ну, вот, — сказала возмущенным тоном Елизавета Меб. — Вы уже готовы амнистировать Гопса. А заодно и этого мошенника Джонса.
— Вы убеждены, что Джонс мошенник? Какие у вас основания?
Елизавета оставила мой вопрос без ответа и изобразила на своем лице презрение, презрение и насмешку.
Мне стало не по себе. Вопрос о том, что собой представлял Джонс, имел для меня отнюдь не только академическое значение. Джонс продолжал посещать мою квартиру и, перевоплощаясь в Эдгара По, ухаживал за моей несчастной сестрой. Я как мог противодействовал этому, но он всякий раз говорил мне:
— Не мешайте мне играть.
II каждый раз на его подвижной физиономии появлялось выражение, которое бывает на лице человека, которому мешают выполнять его долг.
Анна тоже была недовольна моим вмешательством в ее личную жизнь.
— Ты эгоист, Филипп, — упрекала она меня. — Ах, какой ты бессердечный эгоист! Раньше я в тебе этого не замечала.
Не столько ее слова, сколько сама интонация ее голоса, проникающего до самых глубин моего существа, действовала на меня. Каждый раз я отступал перед силой этой интонации и допускал то, что нельзя было допускать. Актер продолжал появляться в нашей квартире. Сколько я ни размышлял, я не мог понять истинной его цели. Чем его, мировую знаменитость, могла прельстить моя бедная сестра?
В этот вечер я узнал нечто важное. Придя домой, я застал сестру. Судя по запаху еще не рассеившегося табачного дыма, ее гость только что ушел.
— Мне ты не позволяешь курить в твоей комнате, — сказал я, — актеру Джонсу все дозволено.
— Он не актер Джонс.
— А кто?
— Эдгар По.
— Довольно повторять нелепости. Дико! А главное смешно! Ведь ты не меланезийка с Трибриандовых островов, а цивилизованная женщина, сестра ученого.
— И все-таки он не актер, а Эдгар По.
— Тем хуже, — сказал я, — ведь это же двусмысленно и страшно. Значит за тобой ухаживает призрак, нечто, стоящее по ту сторону реальности?
— Нет, он не призрак. Он живой, страдающий, глубоко чувствующий и все понимающий человек.
— Не верю! Актеришка, у которого есть какие-то свои нечистые цели. Зачем он ходит сюда?
— Бедный мальчик, — сказал она. — Если бы он слышал эти ужасные слова. Замолчи!
— Этому мальчику больше сорока лет. Он на своем веку…
— Замолчи! Я прошу тебя. Если бы ты знал, как ему тяжело, как он тоскует по своему времени, из которого его так безжалостно вырвал физический опыт, поставленный Гопсом.
— Чепуха. Гопс слишком вульгарно и искаженно толкует мою гипотезу. Пойми, твой Джонс не элементарная частица. А моя теория времени и пространства имеет отношение только к микромиру и Вселенной.
— Бедный мальчик! Он говорил мне о твоей теории и об опыте, поставленном Гопсом, об опыте, который удался. И он просил меня, чтобы я уговорила тебя помочь ему вернуться туда.
— Куда?
В девятнадцатый век, в котором он жил и писал свои рассказы.
— Он писал подчас очень жестокие рассказы, хотя и очень талантливые…
— И все равно с ним нельзя поступать так жестоко, как поступил Гопс, желая подтвердить твою концепцию.
— Хорошо, Анна. Допустим, я на минуту поверю в эту нелепость. Но объясни, почему он похож на актера Джонса?
— Это тебе кажется. Ты себя убедил. А между тем… Она не договорила и вся затряслась от плача.
— Бедный мальчик. Ему душно в нашем мире. И я дала слово ему помочь.
Я всегда с трудом выносил женские слезы. А сейчас плакала моя сестра. Плечи ее дрожали.
— Где же логика? — спросил я. — Ты же любишь его, насколько я понимаю.
— Да, люблю. Это первый человек, которого я полюбила по-настоящему. И поэтому я прошу тебя помочь ему вернуться в свое время, в свой век, к людям, которые его окружали, пока жестокий и грубый опыт твоего Гопса безжалостно не вырвал его из его среды.
— Но, может, ты тоже хочешь с ним уйти туда?
— Нет. Это не нужно и невозможно. Я останусь здесь с тобой и буду вспоминать о нем… Верни его в его мир, Филипп. Верни, я тебя прошу. Я не оставлю тебя в покое, пока ты не вернешь его в его век. Верни его, верни!
— Это невозможно, Анна, пойми, время — однонаправленный необратимый процесс. Будущее еще будет, по прошлого уже нет, и оно никогда не вернется.
— Но он много раз мне объяснял твою теорию времени. Согласно твоим вычислениям, время вовсе не однонаправленно, оно обратимо.
— Да, Анна, но только в микромире, где другие законы. Если бы твой Джонс был элементарной частицей…
— Он не Джонс, а Эдгар По. И ты должен его вернуть. Ты это сделаешь, Филипп, ради меня.
— О, если бы я мог это сделать!
Тихо, молча, на цыпочках, как вор, я вышел из комнаты Анны и закрылся в своем кабинете.
Мальчишки выкрикивали пронзительными голосами:
— Последние новости! Бесследно исчез знаменитый киноартист Эдгар Джонс. Предполагают самоубийство!
Я подрулил машину к тротуару, подозвав юного продавца, купил вечернюю газету и стал читать. Но заметка была лишь чуть обстоятельнее выкрика продавца. В ней сообщалось, что еще за много дней до исчезновения артист Джонс уверял всех своих знакомых, что он не Джонс, а Эдгар По — жертва физического эксперимента и был вызван из прошлого для подтверждения одной новой и «сумасшедшей» гипотезы… Стало известно также, что во время съемок биографического фильма «Эдгар По» Джонс, исполнявший главную роль, принимал химические стимуляторы, сильно действующие на эмоциональную сферу.
Я уже хотел спрятать газету, как мой взгляд упал на строки, ошеломившие меня.
«На днях в Балтиморе, — прочел я, — историк литературы Крэншоу нашел неизвестный и никогда не публиковавшийся рассказ Эдгара Аллена По. В рассказе идет речь о путешествии во времени из девятнадцатого века в конец двадцатого. Читайте нашу газету. В одном из ближайших номеров будет опубликована эта сенсационная находка».
А. ГорбовскийПО СИСТЕМЕ СТАНИСЛАВСКОГО
— Хорошо, что зашел, голубчик! Присаживайся. А я да-авно собирался повидать тебя, Георгий Федорович, признаться, просил меня, вы, мол, моего Петра там не забывайте. А я и не забываю! Рассказывай, милый, что ты и как. Как роль?
Ипполит Матвеевич профессионально грациозно склонил седую гриву со всей благосклонностью, на какую только был способен, взирая на молодого человека в ковбойке, почтительно сидевшего перед ним на половинке стула.
— Спасибо, Ипполит Матвеевич. — Всякий раз, когда он говорил, Петр делал такое движение, как если бы он хотел встать. — Спасибо. Я ведь знаю, как у вас мало времени. Но мне, правда, очень нужно было посоветоваться с вами. С ролью у меня что-то неважно получается…
Услышав это, Ипполит Матвеевич придал лицу выражение сочувствия и подвижные его актерские губы сложились скорбным сердечком.
— Говоришь, неважно, голубчик? — сокрушенно повторил он. — Это плохо. Ах, как плохо! Роль-то хоть велика?
В этом-то и была печаль. В масштабах фильма, который снимался, это была даже не роль. Скорее эпизод. Всего несколько фраз. Сначала: «Пощады, цезарь! Пощады!» А потом, когда Белопольский, играющий цезаря, не взглянув на него, прошествует в паланкине мимо, запоздало и горестно воскликнуть: «Я не виновен! Не виновен!» После чего двое статистов, игравших роль стражников, поведут его дальше. И это все.
По мере того как Петр говорил, с Ипполитом Матвеевичем происходила некая метаморфоза. Медленно вскинутые брови придали лицу его трагическое выражение, глаза наполнились слезами, а линия рта явила собой обиду и уязвленность.
— Голубчик! — воскликнул он огорченно, едва Петр замолчал. — Голубчик! Да господь с тобой! Маленькая роль. Да знаешь, с чего начинал я? В моей роли вообще не было слов. Вообще не было слов! Я играл полового. Но это надо было сыгра-ать! И так, чтобы тебя заметили. И запомнили. А ведь до сих пор помнят! Мне и самому кажется иногда, что это лучшая моя роль. — Ипполит Матвеевич чуть приспустил веки, отчего лицо его сразу обрело выражение, которое можно было бы обозначить словами «вдохновенное воспоминание». — Помню, Станиславский, старик Станиславский, говорил бывало…