Ночью он вдруг решил, что в его гибели будет виноват Меллер. Он почувствовал отвращение к мертвому лесничему и вытащил его тело в первое помещение к самой двери.
Час или два он просидел на полу, безнадежно повторяя:
— Господи, но почему же я?.. Почему именно я?..
На второй день у него кончилась вода, его стала мучить жажда. Но он уже окончательно понял, что спастись не может, успокоился, снова стал думать о своей жизни— теперь уже иначе. Ему вспомнилось, как еще в самом начале этого путешествия у него был спор с лесничим. Меллер сказал ему, что фермеры не станут с ним разговаривать. «Почему?» — спросил Бетли. «Потому что вы живете в тепле, в уюте, — ответил Меллер. — Потому что вы из верхних. Из тех, которые предали их». — «Но почему я из верхних? — не согласился Бетли. — Денег я зарабатываю не на много больше, чем они?» — «Ну и что? — возразил лесничий. — У вас легкая, всегда праздничная работа. Все эти годы они тут гибли, а вы писали свои статейки, ходили по ресторанам, вели остроумные разговоры…»
Он понял, что все это была правда. Его оптимизм, которым он так гордился, был, в конце концов, оптимизмом страуса. Он просто прятал голову от плохого. Читал в газетах о казнях в Алжире, о голоде в Индии, а сам думал, как собрать денег и обновить мебель в своей большой пятикомнатной квартире, каким способом еще на одно деление повысить хорошее мнение о себе у того или другого влиятельного лица. Отарки — отарки-люди — расстреливали протестующие толпы, спекулировали хлебом, втайне готовили новые войны, а он отворачивался, притворялся, будто ничего такого нет.
С этой точки зрения вся его прошлая жизнь вдруг оказалась, наоборот, накрепко связанной с тем, что случилось теперь. Никогда не выступал он против зла, и вот настало возмездие.
На второй день отарки под окном несколько раз заговаривали с ним. Он не отвечал.
Один отарк сказал:
— Эй, выходи, журналист. Мы тебе ничего не сделаем. А другой, рядом, засмеялся.
Бетли снова думал о лесничем. Но теперь это были уже другие мысли. Ему пришло в голову, что лесничий был герой. И, собственно говоря, единственный настоящий герой, с которым ему, Бетли, пришлось встречаться. Один, без всякой поддержки, он выступил против отарков, боролся с ними и умер непобежденный.
На третий день у журналиста начался бред. Ему представилось, что он вернулся в редакцию своей газеты и диктует стенографистке статью.
Статья называлась «Что же такое человек?».
Он громко диктовал:
— В наш век удивительного развития науки может показаться, что она в самом деле всесильна. Но попробуем представить себе, что создан искусственный мозг, вдвое превосходящий человеческий и работоспособный. Будет ли существо, наделенное таким мозгом, с полным правом считаться Человеком? Что действительно делает нас тем, что мы есть? Способность считать, анализировать, делать логические выкладки или нечто такое, что воспитано обществом, имеет связь с отношением одного лица к другому и с отношением индивидуума к коллективу? Если взять пример отарков…
Но мысли его путались…
На третий день утром раздался взрыв. Бетли проснулся. Ему показалось, что он вскочил и держит ружье наготове. Но в действительности он лежал, обессиленный, у стены.
Морда зверя возникла перед ним. Мучительно напрягаясь, вдруг вспомнил, на кого был похож Фидлер. На отарка!
Потом эта мысль сразу же смялась. Уже не чувствуя, как его терзают, в течение десятых долей секунды Бетлк успел подумать, что отарки, в сущности, не так уж страшны, что их всего сотня или две в этом заброшенном краю. Что с ними справятся. Но люди!.. Люди!..
Он не знал, что весть о том, что пропал Меллер, уже разнеслась по всей округе, и доведенные до отчаяния фермеры выкапывали спрятанные ружья.
А. ДнепровФЕРМА СТАНЛЮ
По-видимому, можно вырастить законченный индивид из одной-единственной клетки, взятой, например, из кожи человека. Сделать это было бы подвигом биологической техники, заслуживающим самой высокой похвалы.
Он сидел на краю парковой скамейки, и его поношенные ботинки нервно топтали сырую землю. В руках у него была толстая суковатая палка. Когда я сел рядом, он нехотя повернул лицо в мою сторону. Глаза у него были красные, будто заплаканные или, скорее, плачущие, а тонкие губы изображали месяц, перевернутый рогами книзу.
Взглянув на меня, он надвинул шляпу на глаза, а каблуки ботинок чаще застучали о землю.
Я встал и хотел было пересесть на другую скамейку, по он вдруг сказал:
— Нет, почему же, сидите…
Я остался.
— У вас есть часы? — спросил старикашка.
— Есть.
— Который час?
— Без пятнадцати четыре…
Он глубоко вздохнул и посмотрел туда, где за скелетами осенних деревьев возвышалось бесцветное здание клуба «Сперри-дансинг».
Помолчав, еще несколько раз вздохнул и затем поднял шляпу над бровями.
— А сейчас сколько времени?
— Без одной минуты четыре… Вы кого-нибудь ждете?
Он повернул свое плачущее лицо ко мне и кивнул головой.
Видимо, предстоящая встреча не предвещала для него ничего хорошего.
Старик подвинулся ко мне поближе и откашлялся… — Все точно… Точно так же, как пятьдесят лет назад… Я сообразил, что старика терзают воспоминания.
— Да-а, — неопределенно протянул я, — все проходит… Ничего с этим не поделаешь.
Он придвинулся ближе. Плачущий рот изобразил подобие иронической улыбки.
— Говорите, все проходит? Как бы не так…
— Ну, конечно, воспоминания остаются, — спохватился я. — Так сказать, память о прошлом. Память, наша постоянная и надоедливая спутница.
— Если бы это было только так…
После некоторой паузы старик снова спросил у меня, который час, а затем сказал:
— Еще час…
— ?
Он неопределенно махнул рукой.
— Логика мысли и логика жизни не имеют ничего общего, — вдруг произнес он.
Я как будто проснулся, потому что логика была по моей части. Стоит кому-нибудь произнести слово «логика», как я сразу оживаю.
— В этом вы не правы! Логика мысли есть отражение логики жизни.
— Вы так думаете?
— Уверен.
— Сколько вам лет?
Сейчас начнется урок старческой мудрости, подумал я и ответил:
— Двадцать девять.
Вместо «урока» старик сказал:
— Им тоже примерно столько же…
— Кому — им?
Он кашлянул.
— Кому? — переспросил я.
— Моим… э… отпрыскам.
— Вы ждете своих родственников?
— Вроде… Впрочем, если хотите, я расскажу вам одну небольшую историю… Все равно ждать еще целый час… Я попытаюсь разубедить вас кое в чем…
Я засмеялся.
— При помощи частных примеров можно доказать все, что угодно.
— А я не только докажу, но и покажу…
«Странный старикашка», — подумал я.
— Вам, конечно, покажется, что моя история — бред. Но вы убедитесь! Вы что-нибудь в науке понимаете?
Теперь наступила моя очередь иронически улыбнуться.
— Я бакалавр наук…
— Значит, есть надежда, что вы поймете.
— Ну, хорошо, давайте вашу историю, — сказал я, не скрывая насмешки. Конечно же, сейчас я услышу какую-нибудь лишенную смысла чепуху. А старик просто болтлив, как многие в его возрасте.
Он громко высморкался.
— Вы когда-нибудь задумывались над тем, почему в нашем обществе царит такая неразбериха и неурядица? — спросил мой собеседник и продолжал, не дожидаясь ответа:
— Так вот, беспорядки, неустроенность и хаос нашего общества объясняются тем, что в нем живут разные люди. Да, да, именно поэтому. Люди чудовищно разные, во всем — по своему полу, виду, росту, возрасту, образу мыслей… Они живут в разных домах и питаются разной пищей, они любят разные вещи и читают разные книги. Нет двух людей на свете, которые бы хоть в чем-нибудь были совершенно одинаковыми. И даже когда два человека говорят, что они любят одно и то же, то и тогда они абсолютно разные, потому что, например, слово «дерево» каждый понимает по-своему. Это относится к любым словам, произносимым людьми на одном и том же языке. Даже простейшие слова, вроде «да» или «нет», понимаются людьми по-разному…
— Что-то непонятно, — попробовал возразить я.
— Непонятно? Ну вот простой пример. Я вас спрашиваю: сейчас осень? И вы, конечно, ответите мне «да». И я отвечу «да». И любой человек ответит «да». Но все миллионы «да» будут разными. Ведь сказав «да», вы с этим коротким словечком связываете целый мир переживаний, образов, воспоминаний. Для вас осень — одно, для меня — другое, для третьего — третье и так далее.
— Простите, но вы очень усложняете вопрос… Мы говорим, что в формально-логическом смысле…
— Ах, в формально-логическом! — он сделал попытку засмеяться. — А существует ли для человека формальнологический смысл? Вам, конечно, известны из истории примеры, когда государства нарушали скрепленные торжественными печатями и подписями договоры… И когда выяснялись причины нарушений, оказывалось, что одни и тот же текст договора обе высокие договаривающиеся стороны понимали по-разному! Вот вам и формально-логический смысл! Люди не могут, понимаете, принципиально не могут мыслить формально-логическими категориями. Это могут делать только машины, да и то не всегда…
— Но ведь есть же наука — формальная логика! — возразил я.
— Ну и пусть себе будет. Мало ли какие науки есть… Я сейчас говорю не о науках, которые являются вынужденным упрощением действительности, а о самом сложном, о человеке… Для него не существует формальнологического мышления. И в этом вся трагедия. Представляете: общество, в котором сотни миллионов человек говорят на одном языке и тем не менее понимают друг друга не более, чем скопище иностранцев… И даже когда они делают вид, что понимают друг друга, то и это ложь…
Я решил не спорить со своим собеседником, хотя мог бы привести тысячу примеров, опровергающих его аргументы. Я чувствовал, что не это самое главное в его рассказе.