ей мере, ее драгоценности отличает безупречная чистота.
Ассоциации с чистотой, без сомнения, одна из причин того, что Руби (Рубин) и Берил стали популярными именами в викторианскую эпоху и вышли из моды лишь в 1930-е гг. В настоящее время имя Руби переживает некое возрождение, но других имен, вдохновленных названиями драгоценных камней, не так уж и много: у девочек сейчас популярно имя Эсмеральда, у мальчиков – Джаспер (Яшма).
Распространение драгоценных камней как потребительского предмета роскоши стало причиной более осознанного использования упоминаний о них в художественной литературе. Изумруды, о которых Эдмунд Спенсер пишет в «Королеве фей» или Мильтон в «Потерянном рае», могут быть любыми камнями зеленого цвета, их редкость гораздо важнее точного цветового соответствия. Но, скорее всего, Изумрудный город в повести Л. Фрэнка Баума «Волшебник страны Оз», написанной в 1900 г., уже на самом деле построен из этого камня. И в данном случае цвет действительно имеет большое значение. Ученые-экономисты давно истолковали названное произведение как аллегорию монетарной политики США в конце XIX столетия. По их мнению, желтая кирпичная дорога символизирует золотой стандарт, ведущий к Изумрудному городу, своим цветом соответствующему цвету доллара, в котором правит слабый монарх-волшебник, на самом деле президент Стивен Гровер Кливленд. Аллегория основана также и на том факте, что у Дороти серебряные башмачки, которые стали символом популистского движения «за свободное серебро», возникшего вследствие открытия новых залежей серебра на американском Западе, которое хотело добиться свободной его продажи, как это уже было с золотом. Тем не менее, когда книга впервые вышла из печати и когда все перечисленные аллюзии были еще довольно актуальны, их никто не заметил, и их полностью похоронила легендарная экранизация, сделанная в 1939 г. К тому времени подтекст стал более техническим, нежели экономическим: башмачки Дороти из серебряных превратились в рубиновые, чтобы подчеркнуть достоинства цветной пленки «Техниколор», на которой была снята часть фильма. «Серебряный экран» черно-белого кино уходил в прошлое.
Малиновый цвет неона
Представьте, что вы нашли на чердаке картину. Вы несете ее к специалисту, и тот вас заверяет, что это оригинал шедевра, принадлежащего художнику, который абсолютно неизвестен в мире искусства. Естественно, вы возвращаетесь на чердак, чтобы поискать, не найдется ли там чего-то еще ценного. И в пыли вы обнаруживаете еще одно полотно, а потом еще несколько – все собрание работ великого мастера, о существовании которого никто до тех пор не знал.
Нечто подобное случилось с Уильямом Рамзаем, профессором химии Лондонского университета, открывшим за последнее десятилетие XIX века пять новых химических элементов. Все эти новые элементы очень похожи друг на друга: все они газы, все без цвета и без запаха и все поразительно неактивны. Они получили название инертных, или благородных газов, и большинство химиков считали их скучными.
В настоящее время, однако, именно благодаря своей лени они стали приносить нам пользу, в первую очередь, в деле освещения: будучи подвергнуты воздействию электричеством, они начинают ярко светиться, но, что важно, никаких химических изменений с ними в результате такого воздействия не происходит.
Рамзай сделал свое первое открытие в 1894 г., когда работал с лордом Рэлеем в Кавендишской лаборатории в Кембридже. Рэлей обнаружил, что азот, получаемый из минералов химическим способом, по какой-то загадочной причине заметно легче, чем азот, который остается в воздухе, после сгорания в нем всего кислорода. Рамзай разрешил загадку, сжигая магниевую стружку в атмосферном азоте. Большая часть газа вступила в реакцию с активным металлом. Но что-то осталось, и спектр этого остатка не соответствовал никакому известному веществу. Рэлей и Рамзай объявили об открытии нового элемента, который они назвали аргон: «Поразительно равнодушная ко всему субстанция», – писали они. Так как аргон тяжелее азота, из-за его присутствия в воздухе в количестве одного процента атмосферный азот кажется немного тяжелее азота, полученного химическим путем. На университетской вечеринке поэт А. Э. Хаусман провозгласил тост: «Аргон!» и предложил собравшимся выпить за газ.
Рамзая воодушевляла перспектива, что аргон может быть первым в группе элементов, которые составят новую колонку в периодической таблице. В 1895 г. один американский геохимик сообщил Рамзаю в письме, что ему удалось получить инертный газ путем нагревания образца минерала. Рамзай захотел проверить, не аргон ли это. Он стал искать схожие образцы минералов, даже попытался выпросить в Британском музее минерал урана (но получил отказ). Как бы то ни было, вскоре он повторил эксперимент американца и подверг анализу спектр полученного газа. Спектральные линии не соответствовали аргону. Он столкнулся с чем-то абсолютно неожиданным: линии спектра нового газа совпадали с линиями в спектре солнечного света. Таким образом, Рамзай подтвердил существование на земле газообразного элемента гелия.
Следующие три года он потратил на усилия по получению других газообразных элементов из минералов. О том дне, когда будет открыт новый элемент, в лаборатории ходили анекдоты, но этот день так и не наступил. В мае 1898 г. Рамзай вместе со своим ассистентом Моррисом Траверсом решил испытать новую тактику, воспользовавшись недавним техническим открытием, которое позволяло переводить газы в жидкое состояние в больших количествах. Исходя из того, что аргона довольно много в воздухе, они предположили, что и других инертных газов в атмосфере должно быть в достаточном количестве. Они получили галлон сжиженного воздуха и стали осторожно нагревать его до тех пор, пока в нем не остался небольшой осадок. В ходе анализа полученного осадка вновь появились совершенно новые спектральные линии. Они принадлежали довольно плотному газу, который Рамзай и Траверс назвали криптоном, – название, которое они первоначально хотели дать аргону. (Криптон означает «скрытый», аргон значит «ленивый»; собственно, оба названия подходят обоим элементам, но, так как криптон встречается реже, чем аргон, распределение названий все-таки оказалось удачным.) Рамзай телеграммой сообщил жене, находившейся в Шотландии, о своем открытии. «Стоит мне куда-нибудь уехать, – написала она в ответ, – как ты открываешь новый элемент». Она верила в способности своего мужа гораздо больше его коллег.
После того как их главное предположение подтвердилось, Рамзай и Траверс решили значительно увеличить масштаб эксперимента, воспользовавшись на сей раз не жидким воздухом, а жидким аргоном. Несмотря на издевки соперников и скептиков, Рамзай был уверен в успехе. Любой, кто захотел бы потягаться с ними, прежде всего должен был бы получить несколько ведер жидкого аргона, что само по себе было не таким уж легким делом. В ходе серии тщательных выпариваний они выделили легкий газ, который испарился раньше аргона. В июне Рамзай объявил о своем очередном открытии. Тринадцатилетний сын Рамзая Вилли предложил чрезвычайно удачное название для нового элемента – «новум». Отец тут же принял его предложение и назвал элемент неоном, так как в именовании химических элементов сформировалась традиция давать им не латинские, а греческие названия.
И вновь Рамзай и Траверс подтвердили свое открытие с помощью спектрометра. Пропустив электричество сквозь определенный объем газа, они с удовлетворением увидели отчетливое свечение нового сочетания спектральных линий. Траверс был не только способным лабораторным ассистентом, со временем он стал биографом Рамзая и, не отличаясь излишней скромностью, включил самого себя в качестве одного из героев повествования. Его рассказ о том дне принадлежит к числу лучших описаний наиболее напряженных моментов в истории науки.
Когда Рамзай нажал на переключатель индукционной катушки, они с Траверсом взяли по призме прямого зрения, которые всегда находились под рукой на рабочем столе. Они рассчитывали увидеть в спектре газа в пробирке несколько отчетливых линий или групп линий. Но на сей раз им не понадобились призмы, так как сияние малинового цвета из пробирки было настолько ярким и настолько неожиданным, что несколько мгновений они стояли как зачарованные.
Начав вновь с жидкого неона и криптона, они обнаружили еще один благородный газ – ксенон, «чужой». Основания всех перечисленных открытий строились исключительно на уникальном спектре новых элементов – не было никаких измерений их физических характеристик, не известны были и химические реакции, в которые они вступают – и неудивительно, что к открытиям Рамзая многие стали выражать недоверие, которое подкреплялось и его привычкой заявлять о них часто еще до их совершения. Одним из самых влиятельных скептиков был Дмитрий Иванович Менделеев, который в 1895 г. высказал мнение, что аргон выпадает из его периодической системы и потому является не отдельным элементом, а просто тяжелой разновидностью азота. Британские ученые потратили следующие два года на очистку образцов новых элементов, чтобы раз и навсегда доказать реальность их существования. В 1900 г. скептиков наконец-то удалось убедить. В конце того года Рамзай прочел большую лекцию, в которой обобщил свои эксперименты и которая затем была опубликована в «Философских трудах Королевского Общества». Ей были предпосланы слова из «Religio Medici» п сэра Томаса Брауна.
Natura nihil agit frustra[52] – единственная бесспорная аксиома философии. У Природы не бывает Прихотей; в ней нет ничего созданного лишь для заполнений пустоты, нет ничего ненужного.
Рамзай заполнил пять пустых клеточек периодической таблицы, а через несколько лет получил Нобелевскую премию по химии. К тому времени другие исследователи открыли радиоактивный газ радон, тем самым завершив список благородных газов.
Лаборатории Рамзая в Лондонском университете больше нет, но многие газоразрядные трубки, которые он использовал для демонстрации цветного свечения газов, сохранились до сих пор. Олвин Дэвис, химик-органик, который испытывает огромный интерес к деятельности Рамзая, провел меня в более чем скромного вида коридор и открыл несколько ящиков. Внутри находятся стеклянные пробирки в форме гантелей различной длины. На каждой из них – этикетка с указанием газа, который она содержит. На внутренней стороне стекла заметны сероватые отложения от испарений платиновых электродов. Некоторые пробирки, заверил меня Олвин, до сих пор вполне в рабочем состоянии.