— Привет, Нэнси. Это Элси.
Громков вздохнув, она тихо произносит:
— Мне очень жаль, Элси.
— Спасибо.
— Я даже не могу себе представить…
— Спасибо, — обрываю я ее. Если она продолжит в том же духе, то я снова нажму на отбой. Свернусь калачиком и зальюсь гороховыми слезами. — Там Лайл рядом? Мне нужно поговорить с ним о моем возвращении на работу.
— Конечно, конечно. Секундочку, милая.
Лайл отвечает через несколько минут, и его ответ подобен урагану. Наверное, ему еще неприятнее вести этот разговор, чем мне. Никто не хочет быть на месте человека, который в подобной ситуации должен разглагольствовать о моих обязанностях.
— Послушай, Элси. Мы всё понимаем. Бери столько времени, сколько тебе нужно. У тебя накопилось достаточно и отпускных дней, и больничных, и дней, что ты работала сверхурочно, — выпаливает он, желая быть любезным.
— А сколько мне полагается мой-муж-умер дней? — спрашиваю я, пытаясь разрядить атмосферу, пытаясь сделать так, чтобы все перестали чувствовать неловкость. Но все ее чувствуют, и шутка падает в воздух, точно в воду бревно. Между нами повисает пауза размером с автобус. — Спасибо, Лайл. Думаю, для меня будет лучше побыстрее вернуться к ежедневной рутине. Жизнь ведь продолжается, да? — Чушь. Пустая болтовня. Жизнь не может продолжаться. Просто именно эти фразочки люди говорят друг другу, услышав их в одной из дневных телевизионных передач. Для меня больше жизни не существует. И не будет существовать. Ничего не будет продолжаться. Однако тем, кто не живет в долине горя, не нравится слышать такое. Им нравится слышать, что ты «оживаешь». Они хотят говорить своим сослуживцам, тем, с кем ты перебрасывался парой слов, поднимаясь на лифте на работу, что ты «хорошо держишься». Что ты «железная леди». Самые грубоватые из них хотят сказать, что ты — «стойкая стерва» или «несгибаемая сучка». Я не такая, но пусть думают что хотят. Так всем будет легче.
— Рад это слышать. Просто скажи, когда выйдешь.
— Похороны завтра утром, в выходные я бы предпочла отдохнуть. Как насчет вторника?
— Вторник? Замечательно, — говорит он. — И… Элси?
— Да? — Поскорее бы трубку положить.
— Пусть земля ему будет пухом. Никто не знает, что нам уготовил бог.
— Уху, — отвечаю я и нажимаю на отбой.
Впервые за всё это время кто-то упомянул при мне бога, и у меня возникло острое желание свернуть Лайлу его жирную шею. Это грубо и бестактно — напоминать мне о боге. Так же, как бестактно рассказывать подружке, как ты повеселилась на вечеринке, на которую та не была приглашена. Бог покинул меня. Так что не надо тыкать меня носом в то, как благосклонен он к тебе.
Я кладу телефон на кухонный стол.
— С одним звонком покончено, — говорю я. — Можно мне перед другим принять душ?
Анна кивает.
Я иду в ванную и встаю под струи воды. Меня мучают вопросы, с чего начать следующий разговор и к чему он может привести. Родители предложат прилететь ко мне сюда? Это было бы ужасно. Или они даже не подумают подобное предложить? Это было бы еще хуже.
В дверь стучит Анна, и я выключаю воду. Уверена, она думает, что по своей воле я никогда не выйду из ванной, а я не хочу, чтобы подруга волновалась обо мне еще больше, чем волнуется сейчас. Я в состоянии вытащить себя за шкирку из этого чертова душа. Пока в состоянии.
Я накидываю на себя халат и беру телефон. Если не сделаю этого сию секунду, то не сделаю вообще, так что хватит оттягивать этот момент.
Набираю домашний номер. Отвечает отец.
— Это Элси, — говорю я.
— О, здравствуй, Элеонора.
Полное имя, произнесенное им, как плевок в лицо, напоминающий мне о том, что я не та, кого они хотели. В свой первый день в детском саду я попросила всех звать меня Элси. Воспитателю я объяснила это тем, что Элси — сокращенное имя от Элеонора, но на самом деле мне это имя нравилось с тех самых пор, как я увидела корову Элси на упаковках с мороженым. Лишь через пару месяцев мама узнала о том, что происходит, но как бы она потом ни старалась, убедить моих друзей называть меня Элеонорой не смогла. Это был мой первый детский бунт.
— У вас с мамой есть свободная минутка? — спрашиваю я.
— О, прости, мы уже одной ногой за дверью. Я потом тебе перезвоню. Хорошо?
— Нет, это вы меня простите. Мне нужно поговорить с вами прямо сейчас. Это очень важно.
Отец просит меня обождать.
— Что случилось, Элеонора? — берет трубку мама.
— Отец тоже на линии?
— Я здесь, — отвечает он. — Что ты хотела сказать?
— Помните, я говорила вам о мужчине, с которым встречаюсь? О Бене.
— А-ха, — рассеянно отзывается мама. Словно красит губы помадой или наблюдает за тем, как прислуга складывает постиранное белье.
Я не хочу этого делать. Что хорошего в этом? Что хорошего в том, что я произнесу это вслух? В том, что я услышу это их ушами?
— Бена сбила машина. Он умер.
Мама охает.
— О боже, Элеонора. Мне так жаль это слышать, — соболезнует она.
— О господи, — вторит ей отец.
— Я не знаю, что сказать, — добавляет мама. Но молчать для нее невыносимо, поэтому она выдавливает из себя ненужные слова: — Надеюсь, ты сообщила об этом его семье.
Родители видят смерть каждый день, и, наверное, поэтому очерствели. Думаю, они равнодушны даже к жизни как таковой, но, уверена, отец с мамой сказали бы, что это не они бесчувственны, а я слишком чувствительна.
— Да. Об этом позаботились. Я просто хотела, чтобы об этом узнали и вы.
— Что ж… — мама всё пытается заполнить пустоту словами, — представляю, как тебе сейчас тяжело, но ты же понимаешь, что мы сочувствуем тебе? Просто… Подумать только… Ты уже пришла в себя после этого? Как ты? Нормально?
— Вообще-то, нет. Еще я хотела сказать вам, что мы с Беном поженились две недели назад на частной церемонии. Он умер моим мужем.
Слова сказаны. Дело сделано. Осталось только повесить трубку.
— Почему ты вышла замуж за человека, которого едва знала? — спрашивает отец.
Ну всё, началось.
— Твой папа прав, Элеонора. Я даже не знала… — Мама разволновалась. Это слышно по ее голосу.
— Простите, что не сказала вам об этом, — извиняюсь я.
— Не в этом дело! — отвечает она. — О чем ты думала? Сколько ты знала этого мужчину?
— Достаточно, чтобы понять, что это любовь всей моей жизни, — огрызаюсь я.
Повисает молчание. Я чувствую, что мама хочет что-то сказать.
— Ну давай же, говори, — подталкиваю ее я.
— Я была знакома с твоим отцом четыре года, прежде чем согласилась пойти на свидание с ним, Элеонора. И еще пять лет мы с ним встречались, прежде чем пожениться. Невозможно достаточно хорошо узнать человека всего за какие-то несколько месяцев.
— За полгода. Я встретила его шесть месяцев назад. — Боже. Понимаю, как жалко и глупо это звучит. Я чувствую себя идиоткой.
— Вот именно! — подает голос отец. — Элеонора, случившееся ужасно. Просто ужасно. Нам очень жаль, что ты пережила подобное, но ты оправишься. Обещаю тебе это.
— Но Чарльз, — вмешивается мама, — важно, чтобы она поняла, что прежде чем принять какое-либо решение, нужно хорошенько и подольше подумать. — Это…
— Слушайте, я не хочу сейчас об этом говорить. Я просто решила, что вы должны знать, что я — вдова.
— Вдова? — удивляется мама. — Нет, ты не должна считать себя вдовой. Не надо себя так называть. Иначе ты не скоро придешь в себя. Сколько вы были женаты? — В ее голосе слышится осуждение.
— Полторы недели, — округляю я. Как это печально. Я, черт побери, округляю.
— Элеонора, у тебя всё будет хорошо, — уверяет отец.
— Да, — вторит ему мама. — Тебе станет лучше. Ты оправишься. Надеюсь, ты не много отгулов взяла? Сейчас, когда урезают госбюджет, не время рисковать потерей работы. Еще я разговаривала с моей подругой — членом правления больницы, и она упомянула о том, что ее дочь тоже библиотекарь, но работает на одну из очень влиятельных юридических компаний, помогая разбираться с невероятно сложными делами. Я могу позвонить ей или дать ей твой номер, если хочешь.
Мама, конечно же, никогда не упустит возможности напомнить мне о том, что я могу стать лучше. Что я могу стать более выдающейся. Что у меня есть шанс получше распорядиться своей жизнью. Я и не думала, что она упустит эту возможность из страха показаться бесчувственной и бестактной, но не ожидала, насколько спокойно, не задумываясь, она это сделает. Мама говорит, и я прямо слышу в ее голосе, как сильно отклонилась от намеченного для меня курса. Вот что случается, когда ты — единственный ребенок в семье, когда родители хотят большего, а не получают ничего, когда они рожают для того, чтобы создать мини-версию себя самих. Вот что случается, когда они осознают, что ты не будешь таким, как они, и не знают, что с этим делать.
Меня всегда напрягало это, пока я не уехала подальше от родителей, подальше от их неодобрительных взглядов и снисходительного тона. И сейчас, после стольких лет, меня снова это кольнуло. Наверное потому, что до этой минуты они мне были не нужны. И сколько бы я не повторяла, что ничего не сможет облегчить мою боль, я почему-то думала, что от поддержки родителей мне все-таки станет чуть легче.
— Нет, спасибо, мам, — отвечаю я, надеясь, что на этом разговор закончится. Что она отступит, чтобы в следующий раз надавить посильнее.
— Что ж, — говорит отец, — тебе что-нибудь еще от нас нужно?
— Ничего, пап. Я просто хотела, чтобы вы знали о случившемся. Хорошего вечера вам.
— Спасибо. Сочувствуем твоей потере, Элеонора. — Мама отключается.
— Мы, правда, желаем для тебя лучшего, Элси, — произносит отец. У меня перехватывает дыхание оттого, что он назвал меня этим именем. Он пытается. Это значит, что он пытается. — Мы просто… мы не знаем, как… — Он шумно вздыхает. — Ты знаешь свою маму.
— Да, знаю.
— Мы любим тебя.
— Я тоже вас люблю, — отвечаю я — не из чувств, а потому что того требуют приличия.
И нажимаю на отбой.