— О. Эм… конечно.
— Я все-таки полазила у тебя дома, — признается она. — В свое оправдание могу сказать, что ты мне разрешила это сделать, но, по правде говоря, я просто жутко любопытная. Всегда сую везде свой нос. Не могу удержаться. Годами пыталась избавиться от этой привычки, но плюнула на это, когда мне стукнуло пятьдесят. Пришлось смириться и принять: я любопытна до безобразия. В общем, я полазила у тебя. Все вещи Бена лежат на своих местах. Ты ничего не убрала. Я посмотрела на кухне. У тебя тухлятина в холодильнике.
Я знаю, к чему она ведет, и жалею, что согласилась выслушать ее предложение.
— Мне бы хотелось помочь тебе немного прибраться. Снова сделать этот дом твоим.
— Я не хочу делать его своим, — качаю я головой. — Он наш. Был нашим. Он…
Сьюзен поднимает ладони:
— Ладно. Не буду настаивать. Это твой дом, и ты можешь делать с ним всё, что хочешь. Просто по своему опыту…. Понимаешь, я слишком долго не убирала вещи Стивена и жалею об этом. Я словно жила в… посвященном ему храме. Я не убирала его зубную нить, потому что мне казалось, что если уберу, то тем самым предам его… Звучит, нелепо, правда?
— Нет.
Сьюзен смотрит мне в глаза, прекрасно зная, что я поступаю точно так же, зная, что я потеряна точно так же, как когда-то она. Мне хочется убедить ее, что меня устраивает состояние вещей. Я не хочу двигаться вперед.
— Это нелепо, Элси, — произносит она твердо, но по-доброму. — Стивен живет в моем сердце, а не где-то еще. И убрав с глаз долгой его вещи, я смогла снова зажить своей жизнью. Ты же поступай как знаешь. Подгонять тебя смысла нет.
— Спасибо, — благодарю я.
— Только помни, что надолго погрузившись в горе, ты можешь однажды очнуться и обнаружить, что вся твоя жизнь построена вокруг призрака. Вот и всё. Я закончила с наставлениями. Не мне указывать, что тебе нужно делать. Просто у меня такое чувство, будто я тебя знаю. Хотя, конечно же, это не так.
— Нет, — останавливаю я ее. — Думаю, вы и правда знаете меня.
После ланча Сьюзен отвозит меня домой и целует на прощание в щеку.
— Если тебе что-нибудь будет нужно, пожалуйста, не стесняйся, звони, — говорит она прежде, чем я выхожу из машины. — Кроме тебя у меня никого больше нет. — Она печально смеется, словно ее позабавило, как жалко это прозвучало.
Я открываю входную дверь, вхожу и останавливаюсь, устремив взгляд на лежащее на полке обручальное кольцо Бена. В голове звучат слова Сьюзен. Формально, мы с ней — семья. Что случается с отношениями, которых у тебя никогда не было с твоей свекровью, когда ты теряешь мужа?
Сев, я беру в руки бумажник Бена и с нежностью оглаживаю его потертые края. Снимаю свое обручальное кольцо, надеваю на безымянный палец кольцо Бена, а потом — свое, чтобы кольцо Бена не сваливалось. Оно болтается на пальце, слишком больше, но его приятно ощущать.
Я осматриваю дом, глядя на него глазами Сьюзен. Как много здесь вещей Бена! Так и вижу себя, сидящую на этом самом месте двадцать лет спустя, с разбросанными вещами Бена, застывшую во времени. Я вижу себя такой, какой, боюсь, видят меня остальные. Я — мисс Хэвишем16 в процессе. И впервые мне не хочется быть такой. На короткую секунду у меня возникает желание убрать вещи Бена, но я тут же отказываюсь от этой мысли. Вещи Бена — всё, что у меня осталось. Однако может быть Сьюзен права. Может быть, она знает, о чем говорит. Она нашла покой, сохранив при этом ореол печали. Пока у меня есть этот ореол, у меня есть Бен. Так что если Сьюзен смогла это сделать, то и я могу.
Я иду к холодильнику и достаю хот-доги. Упаковка вздутая, внутри — жидкость. На полке остается противный грязный след. Вонь распространяется по всей кухне. Я бегу к мусорным контейнерам на улице, заляпывая по пути пол вонючими склизкими каплями. Выбросив упаковку и возвращаясь в дом, я смеюсь сама над собой. Считать, что Бен продолжит жить, если в моем холодильнике будут валяться протухшие хот-доги — верх идиотизма. Хот-доги в помойке, а у меня нет ни малейшего ощущения, что я потеряла Бена. Один ноль в пользу Сьюзен.
В понедельник накатывает знакомое облегчение. Я спешу на работу, желая отвлечься и поскорее приступить к поиску темы для выставочной витрины. Раньше Лайл указывал мне, что для нее приготовить, но в последнее время оставляет выбор за мной. Наверное, он всё еще побаивается меня. На работе все обращаются со мной как с хрустальной вазой. Временами я нахожу это милым, ну или, по крайней мере — удобным, но иногда меня это раздражает.
На этот раз я выбираю Клеопатру и начинаю собирать факты и данные, которые легко отразить в фотографиях и репродукциях. Я просматриваю книгу с рисунками монет, бывших в обиходе в то время, раздумывая над тем, насколько уместны они будут, когда в библиотеку заходит мистер Каллахан.
— Доброе утро, мистер Каллахан, — приветствую я его.
— Доброе утро, молодая леди, — отвечает он.
— Вам с чем-нибудь помочь?
— О нет, спасибо! Не знаю, куда деть себя от скуки, вот и всё, — медленно произносит он.
Такое ощущение, что его разум работает быстрее тела, и голосовые связки не поспевают за работой мозга.
— Вас ничего не заинтересовывает?
— Дело не в этом. Я так давно сижу сиднем в своем доме, наведываясь лишь в библиотеку, что мне теперь уже некуда идти. Нечего делать. Дни бесцельно проходят.
— Ох. Жаль это слышать.
— Не откажитесь пообедать со мной? — спрашивает мистер Каллахан. — Боюсь, если не буду общаться или заниматься чем-то интересным, мой мозг угаснет. Атрофируется. Просто… отомрет.
Я не сразу отвечаю, и он заполняет паузу:
— Знаете, сколько этих чертовых японских кроссвордов я перерешал? Простите за грубость.
Рассмеявшись, я откладываю книгу. Смотрю на часы. Самое время для обеда: 12:49.
— С удовольствием пообедаю с вами, мистер Каллахан.
— Замечательно! — Он как-то женственно хлопает в ладоши. Радуясь так, словно я только что подарила ему жемчужные серьги. — Однако если мы пойдем вместе обедать, Элси, то вы должны звать меня Джорджем.
— Хорошо, Джордж. Отличный план!
Мы с мистером Каллаханом идем в ближайшую бутербродную, и он настаивает на том, чтобы оплатить мой обед. По правде говоря, на работе в холодильнике меня ждут остатки пиццы, но я тактично умалчиваю об этом. Усевшись за столик, мы разворачиваем свои сэндвичи.
— Итак, мисс, начнем! Расскажите мне что-нибудь интересное! Что угодно.
— Что вы хотите узнать? — Я опускаю сэндвич и вытираю с губ майонез.
— Всё, что угодно. Что-нибудь, что с вами произошло. Неважно, грустное или смешное, ужасное или глупое. Что-нибудь такое, что я могу пересказать дома своей жене. Мы уже до смерти надоели друг другу.
Я смеюсь, ведь именно такой реакции ждет от меня мистер Каллахан, но, если честно, мне хочется плакать. Бен не успел мне надоесть. Боже, ну почему у нас было так мало времени, что Бен не успел превратиться в зануду? Когда ты любишь кого-то так сильно, что всё интересное переживаешь с ним вместе, и поэтому вам нечего обсуждать, когда знаешь, что будет на следующий день прежде, чем любимый тебе об этом расскажет, когда держишь его за руку, лежа с ним рядом в постели, хотя он днями не рассказывал тебе ничего интересного — такую любовь я хочу. Такую любовь я искала.
— Вы погрустнели, — прерывает мистер Каллахан мой праздник жалости к себе. — Что с вами?
— Ничего, — отвечаю я. — Наверное, скривилась из-за горчицы.
— Нет, — качает он головой. — Вы давно уже грустите. Думаете, я старый пень и ничего не замечаю? Это не так. — Он стучит пальцем по виску. — Что случилось?
Какой смысл врать? Кому от этого лучше? Правила приличия учат нас не обсуждать личные и болезненные темы на людях, но кому из нас двоих есть дело до приличий? Этот мужчина скучает, а я страдаю. Может, рассказав ему о своих страданиях, я хоть чуть их облегчу. Может, и он чуть меньше будет скучать.
— У меня умер муж, — говорю я. Как ни в чем ни бывало, пытаясь сгладить остроту затронутой темы.
— Оу, — удивленно реагирует мистер Каллахан. — Мне больно это слышать. Это интересно, как я и просил, но ужасно. Я не знал, что вы были замужем.
— Вы видели моего мужа. Несколько месяцев назад.
— Я помню. Просто не знал, что вы были женаты.
— Мы поженились незадолго до того, как он умер.
— Это ужасно, — повторяет мистер Каллахан и берет меня за руку. Этот жест слишком интимный, чтобы я чувствовала определенную неловкость, но не неприятный. — Мне так жаль, Элси. Вам, должно быть, сейчас так тяжело.
Я пожимаю плечами и тут же жалею об этом. Как можно пожимать плечами, когда разговор касается Бена?
— Да, — признаюсь я. — Мне тяжело.
— Вас поэтому некоторое время не было в библиотеке? — спрашивает мистер Каллахан, и, наверное, я выдаю лицом свое удивление, потому что он добавляет: — Вы здесь моя любимица, и я прихожу сюда каждый день. Думаете, я не заметил бы, что моя любимица куда-то пропала?
Улыбнувшись, я откусываю свой сэндвич.
— Я знаю вас не очень хорошо, Элси, — продолжает он. — Но вот что я знаю: вы — боец. В вас есть смелость. Дерзость. Как хотите это назовите.
— Спасибо, мистер Каллахан. — Он неодобрительно приподнимает бровь, и я тут же поправляюсь: — Джордж.
— Не за что. Такой я вас вижу. И вы обязательно оправитесь. Вы, вероятно, в это не верите, но я вам точно говорю — однажды вы оглянитесь на свое прошлое и подумаете: «Слава богу, этот период прошел. Я справилась и смогла его пережить». Говорю вам: так и будет.
Мне это кажется сомнительным, и я чувствую, что сомнения отражаются на моем лице. Чувствую, как опускаются уголки моих губ.
— Вы не верите мне, да? — спрашивает мистер Каллахан, впервые беря в руки свой сэндвич.
— Скорее, нет, Джордж, — улыбаюсь я. — И даже не уверена, что этого хочу.
— Вы так молоды, Элси! Мне восемьдесят шесть лет. Я родился еще до Великой Депрессии.17 Вы только представьте себе это! А ведь во время Великой Депрессии никто и подумать не мог, что я доживу до сегодняшнего дня. Гляньте на меня! Я все еще не сыграл в ящик! Сижу здесь с красивой молодой леди и поедаю сэндвич. В жизни случается такое, что трудно себе представить. Но время бежит, меняется само и изменяет тебя, и однажды жизнь огорошивает тебя тем, чего ты ну никак не предвидел.