— Ну уж нет, — засмеялась я. — Не хочу, чтобы эта подушка была нашей. Пусть она останется той подушкой, которой ты пользовался, живя один.
— К сожалению, это невозможно. Я не могу без нее спать.
— Но ты несколько месяцев преспокойно спал без нее!
— Да, но теперь это мой дом! Я оплачиваю его аренду! И мне нужна эта подушка в том доме, за аренду которого я плачу!
— Уф, — смягчилась я. — Тогда надень на эту чертову подушку наволочку.
— Запросто.
Бен прошел к бельевому шкафу, вернулся важный как павлин и осторожно лег в постель.
— Ты принял викодин? Он снимет боль.
— Я что, похож на мужчину, который не способен выдержать легкой боли? — спросил он, медленно повернувшись ко мне и положив голову на свою подушку. — Хочешь попробовать полежать на ней? Она очень удобная.
— Нет, спасибо, — помотала я головой.
— Да ладно тебе. Полежи на ней пять секунд. Она теперь — часть нас обоих, — поддразнил он меня.
— Хорошо! — Я подвинулась, чтобы положить на нее свою голову. — Боже, она отвратительно пахнет.
— Что? Ничего подобного!
— И ты еще что-то говорил о моих книгах? Да это же просто подушка-вонючка! — засмеялась я.
— Никакая она не вонючка. Нормально она пахнет. — Бен понюхал ее, чтобы в этом убедиться. — Тебе просто нужно привыкнуть к ней, вот и всё.
— Ага, конечно, — ответила я и выключила свет.
Бен задрых в считанные минуты, а я лежала рядом с ним, ощущая себя самой везучей девчонкой на свете из-за того, что спящий рядом чудак был моим и только моим, из-за того, что он жил со мной и имел теперь право требовать, чтобы его подушка-вонючка лежала на моей постели. Я еще раз понюхала ее и, задремывая, думала о том, что никогда не смогу к ней привыкнуть. Но я ошибалась.
СЕНТЯБРЬ
Коробки собраны. Вещи Бена почти все убраны с глаз. Теперь меня окружают не они, а упаковочный картон. Я оставила себе толстовку и несколько футболок Бена. Оставила в буфете его любимую чашку. Сьюзен отнесла в свою машину кое-какие книги и фотографии. Еще она взяла один из блокнотов, в котором Бен писал, и пару-тройку вещей, совершенно ничего не значащих для любого другого человека, но бесценных для матери.
Теперь, когда всё уложено в коробки, у Сьюзен нет причин задерживаться у меня.
— Что ж, — вздыхает она. — Похоже, мы закончили.
— Похоже, что так, — отвечаю я, на удивление спокойно.
— Хорошо, — кивает она. Ее кивок говорит о том, что она не знает, что еще сказать, что в мыслях у нее сумбур, что ей нужен воздух. — Думаю, мне… пора домой. Это… тяжело. Я не хочу уходить, но… я же не от него ухожу, понимаешь? Просто мне… мне теперь есть, чем заняться дома. Я несу бессмыслицу, да? Мне пора.
— Для меня это не бессмыслица, — обнимаю я ее.
— Ладно. — Сьюзен делает глубокий вдох. — Ладно. Я позвоню тебе на выходных.
— Отлично.
Она открывает дверь и выходит на улицу. Я разворачиваюсь и обвожу взглядом дом.
Вещи Бена убраны, но у меня нет ощущения, что я его потеряла. Наоборот, внутри меня только-только начинает расти другое чувство — едва ощутимое пока, но реальное. Чувство, вызываемое осознанием того, что это прекрасно — сдвинуться наконец с мертвой точки и продолжить жить дальше. Я понимаю, что нужно ловить этот момент, хватаю три коробки с одеждой Бена и загружаю их в машину. Покончив с этим, бегу за еще двумя коробками. И хотя место в машине еще есть, в дом больше не возвращаюсь, боясь дать слабину. Я уговариваю себя, что делаю всё правильно. Что это всё к лучшему. Так надо!
Припарковавшись у Гудвилла22, я беру коробки и захожу внутрь. Ко мне подходит крепкий мужчина.
— Что у нас тут? — спрашивает он.
— Мужская одежда, — отвечаю я, не глядя на него. Я не могу отлепить своего взгляда от коробок. — Вся в хорошем состоянии.
— Чудесно! — Он забирает у меня коробки. — Вам нужен чек?
— Нет, не нужен, спасибо.
Мужчина открывает коробки и вываливает их содержимое в большую кучу одежды. Я знаю, что мне пора уходить, но не могу сойти с места. Я так и стою, глядя на гору одежды. Это больше не вещи Бена. Это просто тряпки в куче другого тряпья.
Что я наделала?
У меня были вещи Бена, а теперь их нет.
Мужчина берет часть одежды в охапку и относит в заднюю комнату. Я хочу вернуть вещи Бена. Зачем я их отдала? Что он будет носить? Мне хочется перепрыгнуть через прилавок и зарыться в кучу тряпья в поисках вещей Бена. Мне нужно вернуть их! Однако я оцепенело стою, в шоке от того, что сотворила своими руками. Как я могла это сделать? Зачем я так поступила? Видит ли Бен там, где он сейчас, что я натворила?
— Мадам? — зовет меня мужчина. — Вы в порядке?
— Да. Простите.
Развернувшись, я возвращаюсь к машине. Я не могу повернуть ключ в замке зажигания. Не могу завести мотор. Я могу лишь биться головой о руль и поливать его слезами. Моя щека давит на гудок, но мне плевать.
Оставив ключи на переднем сидении, я вылезаю из машины и бегу. Я бегу и бегу, несмотря на то, что на улице холодно, несмотря на то, что тело горит, несмотря на то, что, похоже, у меня начался жар. А потом внезапно и резко останавливаюсь, осознав, что не могу убежать от себя самой. Я перехожу улицу и бреду по тротуару, пока не натыкаюсь взглядом на бар. У меня нет с собой кошелька, нет ключей, но я всё равно захожу внутрь. Еще достаточно рано, поэтому меня не останавливают на входе. Я сажусь за барной стойкой и пью пиво, бокал за бокалом, пока меня не развозит. Затем, сделав вид, что иду в уборную, выскальзываю наружу — не заплатив, не дав чаевые, даже не поблагодарив. Дойдя до дома, я понимаю две вещи: в квартиру мне без ключей не попасть и я заболела.
Меня тошнит и выворачивает прямо на газоне у дома. Сейчас всего восемь утра. Соседи видят меня, но мне, опять же, плевать. Опустившись на траву, я отключаюсь. Прихожу в себя я где-то около одиннадцати дня, еще недостаточно протрезвевшая для того, чтобы вспомнить, где мои ключи. Чтобы попасть домой, мне остается сделать только одно — позвонить Анне.
— Ну хоть мне позвонила, — говорит она, приехав. — Это самое главное.
Я ничего не отвечаю.
Анна поднимается по лестнице, открывает мою дверь и придерживает ее для меня.
— Ты напилась? — шокировано спрашивает она. В любое другое время ее бы это насмешило, но не сейчас, хотя меня саму это забавляет. — На тебя это не похоже.
— Выдались тяжелые дни, — отвечаю я, плюхаясь на диван.
— Хочешь об этом поговорить?
— Ну, у меня умер муж, это тяжело пережить. — Мне не хочется говорить с ней об этом. Мне ни с кем не хочется говорить.
— Я знаю.
Анна принимает мой саркастический ответ как искреннее признание. Она, конечно же, осознает, что я насмехаюсь, но по-прежнему отвечает мне дружеским пониманием, и мне не остается ничего другого как действительно быть с ней искренней.
— Я убрала его вещи, — говорю я, внутренне готовясь к тому, что за этим последует разговор по душам. Мне не хочется вспоминать о нашей последней беседе, о нашей ссоре, но я уверена, что Анна припомнит всё это.
Подруга пододвигается ко мне на диване и обнимает меня одной рукой.
— Его одежду я отвезла в Гудвилл.
Гудвилл! Вот где мои ключи.
— Мне так жаль, Элси, — отзывается Анна. — Но я горжусь тобой. Очень, очень тобой горжусь. — Она поглаживает меня по руке. — Ты молодец. Не знаю, смогла ли бы поступить так же, будь я на твоем месте.
— Что? — поражаюсь я. — Ты же буквально требовала, чтобы я продолжала жить дальше! Ты сказала, что я должна убрать его вещи!
— Сказала, — кивает Анна, — потому что это и следовало сделать. Но это не значит, что я не знала, как это трудно.
— Тогда почему ты говорила об этом так, будто это легче простого?
— Потому что тебе нужно было это сделать, и я знала, что ты сможешь. Никто не хочет подобного делать.
— Угу. Никому другому и не надо.
Я хочу, чтобы Анна ушла, и она об этом прекрасно знает.
— Прости меня за тот вечер. Я повела себя бестактно. Я, правда, очень сожалею об этом, — извиняется она.
— Ничего страшного, — отвечаю я. И это действительно так. Мне тоже следовало бы извиниться, но у меня нет желания сейчас с кем-либо говорить.
— Хорошо. Что ж, я пойду. — Анна встает. — Я тебя люблю.
— Я тебя тоже, — отвечаю я, надеясь, что это сойдет за «я тебя люблю». Я на самом деле ее люблю, но сейчас не хочу произносить этих слов. Не хочу ничего ощущать.
Она уезжает, и я провожаю ее машину взглядом из окна. Наверное, она поедет на встречу с Кевином, расскажет ему об этом маленьком эпизоде, и он возьмет ее за руку и пожалеет: «Бедняжка, должно быть, тебе трудно приходится», как будто весь мир ополчился против нее, как будто она этого не заслуживает. Я ненавижу их обоих за то, что они могут тяжко повздыхать, построить серьезные физиономии, посетовать на то, как мне сейчас нелегко, а потом отправиться в кино и посмеяться над дебильными шутками.
На следующее утро я отправляюсь к Гудвиллу за своей машиной. Ключи так и лежат на переднем сидении, но из машины ничего не стащили. Сказать по правде, меня это приводит в бешенство. Меня бесит то, что вселенная решила помочь мне именно сейчас, а не тогда, когда мне действительно это было нужно.
В понедельник на работе меня раздражают незнакомые посетители. Я угрюмо помогаю им в случае надобности, а потом недовольно бурчу себе под нос, посылая их куда подальше. К приходу мистера Каллахана, я чувствую себя выжатой как лимон.
— Здравствуй, милая, — говорит он, протягивая ладонь, чтобы коснуться моей руки.
Я инстинктивно отстраняюсь, но мистер Каллахан, видимо, не обижается.
— Плохой день? — спрашивает он.
— Можно сказать и так.
Я берусь за ручку тележки с книгами, которые нужно вернуть на полки. Это не входит в мои обязанности, но такой способ окончания разговора с мистером Каллаханом кажется мне более любезным. Однако мистер Каллахан не понимает намека и идет следом.